ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ВОСЬМОЕ,

в котором описывается город Ван и вслед за тем
приключения почтенных ванцев, жданные и нежданные

1

Звенят колокольцы, зимнее солнце нехотя пригревает затылок Ованеса-аги, сверкает ослепительной белизны снег, и сверкаем позванивая колокольцами, поспешающий к рынку белый осел Ованеса-аги. Глянешь издалека, и почудится, будто одетый в черное Ованес-ага странным образом оторван от земли и в ослепительно белых скользящих по-над дорогой снежных облаках плывет к городу, к рынку.

Зимним утром проспект, который ведет к городу, полон прохожими. В собственных санях или на породистых ослах торопятся на рынок богатые торговцы, торжественно и неспешно шествуют пешком лавочники, а просто одетые ремесленники - столяры, и мебельщики, и сапожники - идут быстрым шагом, все больше поодиночке, и каждый погружен в свои заботы и раздумья, радости и печали. Со стороны может показаться, что они знать не знают друг друга, но стоит кому-нибудь из них чихнуть как на него отовсюду посыплются благопожелания:

- Будь здоров, Саак-ага!

- Саак-ага, будь здоров!

- Будь здоров, Саак-ага!

- Благодарствуйте на добром слове! И вам того же, - направо и налево, вперед и назад поворачивается Саак из рода Джанкоянов и силится если уж не совсем подавить, то хотя бы приглушить второй чих, чтобы не беспокоить лишний рад приятелей-ремесленников...

Удивительно ведет себя сегодня осел Ованеса-аги. Да и как, право, не удивляться: этот породистый белый осел то, закуси! удила, несется вперед - если и не наподобие стрелы, так хотя бы наподобие крылатого отрока, ангела, то, наоборот, едва плетется, словно идет под нож на Мисакову бойню. И все же погодим обвинять безответную скотину; дело в том, что осел в свой черед дивится норову хозяина, потому как Ованес-ага то отпустит поводья и ну без всякого смысла лупить его по бокам, то натянет поводья изо всех сил, понуждая замедлить шаг, - и тогда на губах осла появляется кровь. (В скобках заметим, что внимательного читателя не должно поражать переменчивое поведение Ованеса-аги: совершенно ясно, что, когда наш эпический герой вспоминает про смерть брата Амбарцума и, опечалившись, сникает, он натягивает поводья, а как только ему на память приходит господин Врамян, в клочья разорвавший Папахову записку...

- У, Папахи, - в ярости бормочет Ованес-ага, - так вас и разэдак!

И он с легким сердцем, не страшась больше ничьих угроз, бросает поводья и продолжает свой путь.)

Показалась крепость - внушительная каменная громада, с востока на запад протянувшийся рыжевато-огненный величественный и тяжеловесный массив с зубчатыми извилистыми стенами, таинственными бойницами и колдовского вида каменными воротами, которые изукрашены клинописью и как никогда не открывались, так и не открываются.

Крепость немо взирает на город и безмолвствует, не внемля ни одному его звуку, и, достигая ее стен, городской шум умирает в ее мрачных халдейских вековых закоулках. И кажется, будто она никак не связана с живым, плачущим и смеющимся городом - это иной мир, это загадочный каменный исполин, и стоит человеку очутиться в его чреве, он тут же обратится в камень, в каменное изваяние, а парящий над этим исполином орел камнем же с ужасным клекотом рухнет на каменные зубья стен...

Ванская крепость!

С того самого дня, как на Ованеса-агу навалились угрозы Папах, один лишь вид крепости внушал ему диковинные мысли. Всякий раз, проходя мимо, он воображал, что Папахи живут за каменными воротами; глубокой ночью, когда все окрест погружено в сон, каменные эти ворота открываются, оттуда выходят злодеи и Заговорщики, подбрасывают людям записки с угрозами, забирают золото, сызнова исчезают в каменных своих обиталищах и каменные ворота беззвучно закрываются за ними. Однако сегодня Ованес-ага кинул на крепость взгляд, исполненный глубочайшего презрения, и, мало того, еще и хмыкнул в усы. Его достойный всяческой хвалы бескрылый ангел рывком влетел в городские ворота. Оглянувшись напоследок, Ованес-ага посмотрел на потерявшую всякую таинственность крепостную стену, и тут ему подумалось, что ежели не полениться, слезть с осла и хорошенько ее пнуть, то крепость опрокинется, точь-в-точь спичечный коробок...

Ванский рынок!

Ты можешь находиться в каких-нибудь пяти шагах от этого; рынка и не увидеть его. Чудо да и только! Сверху, что ли, надо смотреть? Тогда вскарабкайся, коли удастся, на минарет Ульской мечети и погляди вниз с самой верхотуры - рынка нет как нет." Единственное, что ты, может статься, и увидишь, - это плоские кровли, повсюду одни только плоские кровли со стеклянными окнами во всю длину. Вот-вот, под этими-то кровлями и шумит громадный крытый рынок, ванский рынок.

Если бы нам улыбнулась удача и мы вместе с Ованесом-агой очутились здесь, мы бы почувствовали себя в необыкновенном мире. Что и толковать, богат ванский рынок, богат, велик и удивителен. Пройдем для начала в крытый тупичок, по обе стороны которого протянулись портняжные мастерские; шум швейных машинок "Зингер" преследует тебя, покуда ты проходишь во владения сапожников. Здесь шума поменьше, чем у портных; тук-тук-тук! - постукивают молоточками сапожники, набивая подметки и каблуки; кое-кто поет, поет о любви, терзается народным,, горем и мукой и постукивает молотком, набивая подметки и каблуки, и сила удара зависит от глубины горя, и, бывает, удар приходится не по башмаку - каблуку или там подметке, - а куда попало.

Ну а где всего шумнее, так это, само собой, у жестянщиков. Тут стоит такой лязг и скрежет, что и револьверного выстрела не услыхать. И ты бросаешься, да-да, сломя голову бросаешься К столярам и плотникам и, глубоко вздохнув, вбираешь в себя чудный запах влажных или уже подсохших досок; здесь же, по соседству, ведет свое хозяйство единственный на весь Ван гробовщик, туговатый на ухо Патур, чья глухота обыгрывается великом множестве анекдотов. Со скоростью, которой позавидовало бы телеграфное агентство, эти анекдоты разлетаются по всему рынку, а дальше... вечером пешим ходом, а летом еще и на фаэтонах, а зимой на санях они, эти анекдоты, перебираются с улицы на улицу, из дома в дом.

Ованес-ага оставил осла у караван-сарая (это обошлось ему в десять пара) и прошествовал на рынок. Едва он поравнялся с гробовщиком Патуром, как тот засуетился - пожелав выразить свое почтение именитому земляку, вскочил с места, кубарем скатился и ногам Ованеса-аги, отвесил поклон и, благоухая водкой, спросил

- Чем могу служить, ага?

Ованес-ага посмотрел на гробовщика, на его всевозможных размеров изделия, смекнул, что Патур способен сослужить одну-единственную службу, вспомнил Амбарцума и доверительно и четко ответил:

- Служи себе, дружище, себе...

У магазина он увидел Сета и двух приказчиков. Ованесу-аге не понравились их взгляды; они как по команде внимательно уставились на хозяина, пытаясь по лицу угадать, в каком он настроении, и соответственно этому вести себя. Сомнений не было - они уже знали о смерти брата. Приказчиков удивило, что радость лице Ованеса-аги непрестанно сменяется грустью, удивило и обескуражило: им-то как быть, радоваться или грустить?

- Сет.

- Слушаю, господин.

- Как дела?

- Помаленьку. В Полисе...

- Что?!

- В Полисе... - и господин Сет запнулся. - Ну да неважно.

- Не заикайся при мне про этот город, - не повышая голоса, отчеканил Ованес-ага. - Полис... Гнездо разврата, вот что это кое. Даже не заикайся.

- Прошу прощения.

- Товар не поступил?

- Откуда?

Ованес-ага смутился, можно даже сказать, опешил, но с завидной легкостью нашелся:

- Не заставляй меня каждую секунду поминать этот проклятый город.

- Еще раз прошу прощения, Ованес-ага, не взыщите. Нет, тары... еще в пути. -

- Все?

- Все, господин.

- Выдай этим молодцам, - Ованес-ага покосился на приказчиков, - по три аршина ситца. А себе возьми три меджидие... - Зa что? - подумал он. - За упокой души Амбарцума или за освобождение от Папах?" Ответа на свой вопрос он так и не нашел.

- Благодарю, - склонил голову Сет. - Спасибо, что наличными.

- Наличность - это всегда хорошо... Прощай. И он медленно зашагал к рынку, одним отвечая на приветствия, другим не отвечая и вообще избегая смотреть людям в глаза. А вот и магазин Симона-аги.

Симон-ага сидит за массивным столом в небольшом кабинете, отгороженном от торгового зала стеклянной перегородкой одним глазом поглядывает на старшего приказчика, приказчика и кассира и на покупателей, а другим - с обычной своей криво усмешкой на костяшки черных счетов. Странное совпадение: эту минуту он как раз думает об Ованесе-aгe, о смерти его брат! Амбарцума-аги, о втором брате, учителе Геворге, и о том, что O замешан в страшном ограблении Ахтамарского монастыря. Каково теперь Ованесу-аге показаться на люди: старший брат - распутник, средний - убийца. Тьфу!

Обеими ладонями Симон-ага гоняет костяшки счетов вправо-влево, потом отталкивает от себя счеты, точно желая тем самым отрешиться от гнетущих мыслей. Не надо об этом думать, говорит он себе и в то же мгновенье замечает сквозь стекло перегородки Ованеса-агу, который приближается к его кабинету то т небрежным, то ли скованным шагом. Покамест Симон-ага решает эту задачку - каким именно, Ованес-ага входит к нему.

- А я как раз о тебе думал... Добро пожаловать, садись, потолкуем. Востаник! - кличет он старшего приказчика. - Востаник!

- Два кофе? Сию минуту, - отзывается приземистый плечистый Востаник, полагая излишним заходить в кабинет; он и без того всегда угадывает желания и заказы хозяина. На этот раз, однако, не угадал.

- Садись, садись, Ованес-ага, собачий холод. Как говорится армянина - в дом, турка - в шею. Востаник! Вошел Востаник.

- Значит, так. Четвертинку водки, изюма, жареного гороха.

- И кофе?

- Слушай меня, - вмешался Ованес-ага. - Две чашки кофе и больше ничего. Водки не надо.

- Не встревай в чужие дела, Ованес-ага. Ты мой гость.

- Бога ради, не надо.

- Надо, надо, Ованес-ага. Холодно, согреемся... Востаник понял, что хозяин заказывает водку отнюдь не для вида, а всерьез намереваясь выставить угощение. И он еще раз пытливо посмотрел на него.

-Чего-чего, а опыта Востанику не занимать: бывало, хозяин требует водки, Востаник приносит, Симон-ага с гостем распивает ее и, когда последний в приподнятом настроении удаляется начинает распекать:

- Зачем принес водку?

- Вы же сказали...

- Мало ли что. Сказал приличия ради. Мое дело предложить, его - отказаться, а твое - принести кофе, и вся недолга.

Но нет, похоже, на сей раз Симон-ага требует водки не ради приличия. Он и впрямь намерен угостить Ованеса-агу...

Сидят и молчат. С чего бы это? Им что, не о чем говорить? Вздор, конечно, есть о чем, но они сидят и стараются перемолчать один другого, вовсе не считая (таково, по крайней мере, их мнение), что в этой игре в молчанку есть некая неловкость. Они ждут, вот и все, ждут Востаника, ждут, когда он подаст водку, изюм, горошек, ну а там... а там, глядишь, языки у них и развяжутся - язык, он ведь без костей. "Знает ли он про Амбарцума?" - думает Ованес-ага после первой рюмки. "Конечно, знает", - отвечает он себе и мнет, пальцами изюминку, стараясь поймать взгляд Симона-аги. Напрасные старания.

- Из Стамбула... - начинает он. - Кхе-кхе. - Он покашливает.

- Да что это? Кхе-кхе... Поперхнулся...

- Не беда, - улыбается Симон-ага, хлопая почтенного земляка ладонью по спине. - Так что, ты говоришь, из Стамбула?..

- Из Стамбула... письмо пришло.

- О чем? - с полнейшим безразличием спрашивает Симон-ага.

- Да так... - Ованес-ага вытаскивает из кармана платок, потом сует его обратно, глубоко вздыхает и чуть ли не кричит: - Наш Амбарцум!..

Не в силах продолжить, он снова достает платок из кармана и, подняв его над головой, взмахивает им, будто плясун.

- Что с Амбарцумом?

- Умер.

- Кто?..

- Амбар...

- И выпить-то не успел, а заговариваешься. С какой стати Амбарцуму умирать?

- Откуда я знаю, - разобиженным ребенком шепчет Ованес-ага.

- Быть такого не может, побойся Бога! С какой стати Амбарцуму-аге... Тут что-то не так.

- Все так. Нет больше Амбарцума.

Симон-ага протянул руку к столу и словно бы наткнулся на бутылку.

- Что тут скажешь, Аханес-ага... - Он поднял стакан. - И без того все понятно. Разве что одно: если бы Амбарцум, светлая ему память, не уехал в Стамбул, то и не умер бы. Вот говорят: город. Но ведь и Стамбул город, и Ван тоже город... Стамбул одно, а Ван совсем другое. В Ване парень и девушка за руки взяться робеют, а Стамбул - что твой Содом и Гоморра, Аханес-ага, вавилонское столпотворение... Два месяца прожил я в Полисе...

Симон-ага умолк, устремив взгляд невесть куда, и его лишь озарилось неясным внутренним светом. Он поспешно выпил и надвинул феску на лоб.

Проводив очередного покупателя, старший приказчик Bocтаник краешком глаза посматривает сквозь стеклянную пepeгopoдку и не верит себе самому. Гость и хозяин...

Старший приказчик Востаник впервые в жизни видит собеседников, о которых можно в прямом смысле сказать: говорят, глазу на глаз. Издали кажется, что они соприкасаются ресницу ми. Говорит - уточнение необходимо - Симон-ага. Сдерживая пыл, он о чем-то рассказывает Ованесу-аге, а тот увлеченно слушает. Вот Симон-ага смеется - ха-ха-ха! - вслед за ним посмеивается, покачивая головой, и Ованес-ага. Симон-aгa кладет руку на колено Ованесу-аге:

- Так-то, Аханес-ага, в Стамбуле - настоящая жизнь, а где жизнь, там и смерть. Да что говорить, все и без слов понятно

Внезапно Ованес-ага явственно, точно при вспышке молнии, вспоминает вчерашнюю женщину с горящими черными глазам!

- Боже, Боже, - бормочет он и утирает сухим платком взмокший лоб. Медленно отпивает глоток-другой и между прочим бросает:

- Врамяна я видел.

- Во сне? Увидать во сне большого человека - к удаче.

- Вынул Папахову писанину - и ему.

- Славно, славно.

- Записка этих псов у тебя?

- Где ж ей быть?

- Дай сюда.

- Зачем?

- Не бойся, не съем.

Симон-ага, кряхтя, извлекает из кармана связку отливающих тусклым блеском ключей, выбирает из них один, не спуская Ованеса-аги глаз, ловко открывает правый ящик письменной стола, выдвигает его, легко находит нужную бумагу и протягивает гостю:

- На! Соскучился?

- И я соскучился, и ты тоже, - бурчит Ованес-ага, разворачивает бумагу, опять складывает и разрывает надвое, потом на четыре части; потом на восемь и наконец на шестнадцать...

- Ты в своем уме? - округлив глаза, с опозданием метнулся к нему Симон-ага.

- Выполняю приказ Врамяна... - Ованес-ага подбрасывает клочки кверху, они раскрываются и плавно опускаются на пол.

Проводив очередного покупателя, старший приказчик Востаник краешком глаза посматривает сквозь стеклянную перегородку. Картина изменилась. Теперь говорит Ованес-ага, а Симон-ага зачарованно слушает. Вдруг он вскакивает со стула, обнимает Ованеса-агу и целует. Ованес-ага пытается высвободиться из его объятий, но не тут-то было. В конце концов Симон-ага швыряет феску на стол и наполняет стаканы.

- Дай тебе Бог здоровья, Аханес-ага, хорошую ты весть принес.

- Не знаю, плакать мне или смеяться, - снова мрачнеет Ованес-ага.

- Парамаз в таких случаях говорит: не плакать, не смеяться, а размножаться.

- Размножаться?

- Ну да. Не знаешь армянской истории? При Тигране Великом армян было тридцать шесть миллионов. А теперь? Ежели ванцев вырежут, то и полмиллиона не останется.

- Тяжело, - подытожил Ованес-ага.

- Да, положение серьезное... Ну, еще по одной и пойдем... К Фаносу-аге.

2

Не идут, но стремительно мчатся по проулкам крытого рынка два почтенных ванца.

- Ты часом не вспотел? - заботливо спрашивает спутника порядком взмокший Ованес-ага.

- Я, по-твоему, такой немощный? Ты-то как?

- И я не вспотел, разве что от водки чуть-чуть. - И Ованес-ага вытирает влажный лоб.

Они мчатся, летят вперед, а справа и слева от них течет то ли живая лента, то ли река красных фесок.

В углу просторного магазина сидит за письменным столом Фанос-ага с неподвижным и выразительным, как у египетского сфинкса, лицом - этакий чисто выбритый Навуходоносор-ага с феской на голове. Хотя взгляд его и устремлен к входу, он, судя по всему, даже не замечает, что в магазине появились его друзья "по делу и по идее". Гости озираются по сторонам. Кругом ковры, ковры, они висят наподобие занавесей, висят на стенах, они, сложены друг на друга, сотни ковров, старинные и новые, широкие и узкие, и нет среди них двух мало-мальски похожих. Фанос-ага пребывает в своем магазине наедине с коврами; покупателей у него немного, бывает, он не видит их днями, но коль скоро посетит его настоящий покупатель, он оставит в магазине изрядную толику золота из своего кошелька. Керосиновая лампа под потолком освещает морщинистое лицо торговца коврами Фаноса-аги.

- Доброго здоровья, Фанос-ага... Фанос-ага не слышит.

- Фанос-ага, доброго здоровья! - громко приветствует хозяина ковров Ованес-ага.

- Не кричи, я не глухой, - недовольным и тусклым, словно из-под ковра долетевшим голосом отзывается тот.

- Фанос-ага, дорогой, что случилось? - спрашивает Симон-ага, шагнув к столу.

Фанос-ага вроде бы оживает, протирает ладонями глаза и только тут замечает гостей.

- Кого я вижу! Добро пожаловать, садитесь. А на меня не смотрите, моя песенка спета.

- Какая там песенка, у тебя и голоса-то нет, - решил обратить все в шутку Симон-ага.

- Это верно, у нас ничего нет, ни песен, ни славы... Все у них, у этих...

- Ты про кого? - уточняет Симон-ага.

- Про Папах! - кричит Фанос-ага. - Про кого еще? - Он сует руку в нагрудный карман. - Па-па-хи, - раздельно, с нажимом выговаривает он и, как игральные карты, бросает на стол лист бумаги. - Это не жизнь, это не интересы нации, это разбой.

Ованес-ага и Симон-ага с улыбкой переглядываются, Симон-ага подмигивает Ованесу-аге, тот подходит к столу и берет страшную эту бумагу.

- Как не позавидовать Амбарцуму-аге, ушел, отмучился... Что ты делаешь, сумасшедший?

Сумасшедший, то бишь Ованес-ага, тщательно разорвав записку, подбрасывает ее кверху, и на устланный ковром пол плавно и торжественно опускаются клочки бумаги.

- Приказ господина Врамяна выполнен, - комментирует Симон-ага.

Когда политический уровень Фаноса-аги достиг уровня двух его земляков, друзей "по делу и по идее", он сорвался с места, натянул пальто и объявил:

- Идем в "Аскеран". Угощаю!

Нет, не могли прохожие остаться равнодушными и не обратить внимания на шествие по лабиринтам крытого рынка троицы почтенных торговцев. Эти лабиринты многажды видели их, но лишь поврозь, а теперь... они шагают втроем, бок о бок, будто монолитная стена, украшенная тремя фесками, и порою мнится, что стоит ей потрескаться, расколоться натрое, как все трое каким-то чудом исчезнут, и только три фески с черными кисточками на макушке поплывут дальше и дальше по лабиринтам крытого рынка.

3

По Айгестанскому проспекту, удобно устроившись верхом на длинноухом своем транспорте, едут трое фесконосцев. Они молчаливы, как и подобает тем, чья жизнь должна отныне потечь по новому руслу, стать краше и теплее и заблагоухать ароматом яркого пламени. Они молчаливы, и это молчание стало осязаемей и красочней, когда крупными клочьями ваты повалил снег. Однако это же молчание было, надо полагать, непереносимым и губительным для благородных животных. Доказательства? Они не заставили долго себя ждать.

На Айкаванской площади хваленый осел Ованеса-аги чуточку замедлил шаг, повернул морду в сторону горы Вараг, глубоко вздохнул и заревел столь душераздирающе, что Ованес-ага аж подскочил. Не остались в долгу и два длинноухих сородича ревуна - они с не меньшим или, во всяком случае, незначительно меньшим пылом откликнулись на призыв заводилы и закоперщика. Однако минуту спустя на улице, как и прежде, царила полная тишина, если не принимать во внимание звон колокольцев, который был неотъемлемой ее частицей.

- Куда мы? - послышался вопрос Ованеса-аги, заданный, казалось бы, только затем, чтобы нарушить молчание, ибо и читателю, и Ованесу-аге доподлинно известно, что по предложению Фаноса-аги троица друзей направляется в казино "Аскеран". "Угощаю", - сказал Фанос-ага. И, однако, отнюдь не затем, чтобы нарушить молчание, задал свой вопрос Ованес-ага: ему ли не знать, как прижимист Фанос-ага, которому ничего не стоит остановить осла посреди Хач-Поханской площади и, схватившись за живот, пожаловаться: "Ох и скрутило меня, мочи нет. Отложим "Аскеран" до другого раза. А пока по домам. До скорого!" Словом, вопрос Ованеса-аги был своего рода искусом: не пожалел ли Фанос-ага об опрометчивом "угощаю"? Симон-ага мигом смекнул, что к чему, и поспешил Ованесу-аге на подмогу.

- Нет ничего лучше в зимний холод, чем посидеть в казино.

Но друзья напрасно заподозрили невесть что - сегодня Фаносу-аге и в голову не пришло пойти на попятную. Он избавился от страха перед Папахами, это главное, а коли так, можно и поистратиться малость, экое дело...

Вскоре, однако, мысли его переменились: почему, собственно, платить должен он, а не Ованес-ага или Симон-ага? Ведь и они тоже скинули с плеч жуткую ношу, и, стало быть, если по справедливости, раскошеливаться надо всем поровну. "Может, намекнуть? - терзался Фанос-ага. - Да нет, неловко. Лучше уж за столом, в последнюю минуту".

Чем ближе Айгестан, тем шумнее на проспекте. Вот турецкая баня, перед которой толпятся аскеры, поджидая своей очереди, а вот, напротив бани, - фотографический салон Дзетотяна Аршака, над которым красуется вывеска "Аршак Дзитуни". Все верно, ошибка исправлена.

Пекарня Минаса Палабехяна довольно-таки далеко, но воздух уже полон благоуханием свежеиспеченного хлеба. Шествие троицы фесконосцев набирает темп. Вот и пекарня. Минас-ага, должно быть оправдывая свою фамилию (*), отрастил на диво длинные рыжие усы. Глаза у него синие, улыбчивые, а взгляд мягкий.

- Минас-ага, - подошел к пекарю Фанос-ага. - Четыре горячих хлеба.

________________________
(*) Пала - пышный (тур.), бех - ус (арм.).
________________________

Минас-ага обеими руками потянул кончики своих длинный рыжих усов.

- Уж не свадьба ли у тебя, Фанос-ага? - Пекарь отпускает кончики усов, и те, наглядно демонстрируя двойное удивление скручиваются двумя вопросительными знаками. Свадьба?!

- Вот-вот, свадьба, я Иисус из Назарета, четырьмя хлебами хочу накормить всех своих гостей. Грешен, люблю свежий хлеб, а в казино он всегда черствый... Эй, что сравнишь с хлебом, когда он с пылу, с жару?! - воодушевился Фанос-ага.

- Приятного аппетита!

Взяв четыре горячих вкусно пахнущих хлеба и уплатив за них сорок пара, Фанос-ага присоединился к доблестной коннице в тот миг, когда мясник Мисо тащил на бойню очередного, на сей раз белого, козла. Эта Мисакова жертва была, видимо, от природы наделена оптимизмом, думать не думала, что ее ждет, и покорно следовала за палачом. Мисо и сам диву давался беспримерной этой наивности. Поражался он, однако, недолго: приговоренный к смерти козел дважды чихнул, и стало ясно, что он не страдает ни наивностью, ни излишним оптимизмом, а попросту простужен и не чует запаха крови, которой пропах Мисо.

Будь мясник Мисо политическим деятелем и публицистом, он, вне всяких сомнений, вечером же написал бы передовицу и послал ее куда-нибудь в Полис, Тифлис, Женеву, Бостон - конечно, не во все города разом, а в один из них - для обнародования. А почему, собственно, не в местный еженедельник h "Ван-Тосп" или, скажем, "Ашхатанк"? - спросит не то что простуженный, а по-настоящему наивный читатель. Мы вынуждены, почитая это своим долгом, пояснить, что в те поры истинные патриоты обретались исключительно в вышеупомянутых городах и в силу необходимости ввозились извне. Именно там, в дальнем далеке, они и печатали свои хлесткие и язвительные газеты.

Из-за импортируемых этих искусителей многие сложили во имя родины головы, ни разу родины не увидав. Чудеса, да и только! В истории человечества не зафиксировано доныне случая, чтобы молодой человек покончил с собой или же был убит из-за девушки, которой он в глаза не видел.

Мы хотим сказать, что, будь мясник Мисо политическим деятелем и публицистом, он написал бы статью, да-да, пламенную статью и сравнил бы в ней армянский народ с простуженным козлом, не чуяшим адского запаха близкой крови. В общем, армянскому народу повезло, поскольку Мисо был просто мясником и не блистал грамотой, отчего зарубежные патриоты-редакторы так и не получили пламенной статьи, содержащей весьма и весьма горькую правду.

Но мы отвлеклись; я бы сгорел со стыда и, вероятно, залился бы краской, будь я единственным отвлекающимся и увлекающимся писателем и не почитайся отступление от темы добродетелью, философичностью и проч., и проч., и проч.

Пока суд да дело, мясник Мисо подошел, волоча за собою козла, к трем именитым и почтенным путникам, но обратился лишь к одному из них.

- Ованес-ага, - сказал он, - огромное тебе спасибо.

- За что? - искренне удивился Ованес-ага.

- Господин Геворг вернул долг. Ованес-ага все понял.

- Его и благодари, - ответил он.

Подъехав к особняку Врамяна, они натянули поводья и, словно по велению свыше или же по команде из-под земли, остановились.

Дом Врамяна, двухэтажный, белостенный, с крашенными синей краской дощатыми деталями, перед которым горел второй по счету в Ване газовый фонарь, а вернее, первый, поскольку второй газовый фонарь зажегся перед дверьми ванского наместника, когда до того дошли слухи, что Врамоглы (*) поставил у своего жилища этакое чудо, - дом Врамяна был известен всему городу. По утверждению приближенных к канцелярии наместника армян, фонарь перед дверью высокого начальства день горел, день не горел, и турецким специалистам никак не удавалось утрясти этот важный в техническом отношении вопрос. Поговаривали, будто наместник позвал своих людей, пристыдил их и между прочим сказал: "Армяне, не имея ни государства, ни государственности, не дают погаснуть фонарю Врамоглы, а великая Османская империя не в состоянии зажечь один фонарь... Бездельники! - крикнул наместник. Да-да, он так и крикнул: - Бездельники! - Нетрудно догадаться, отчего достопочтенная троица, предмет нашего внимания, остановилась у дома Врамяна. Он, этот дом, был для них сегодня поистине тем же, чем и церковь для богомольца. Их лица так и сияли радостью и восторгом.

________________________
(*) Врамоглы - сын Врама (тур.).
________________________

- Красавец дом! - прервал молчание Ованес-ага, обладавший (по вполне понятным причинам) большим, чем остальные, правом громогласно выразить свое к этому отношение.

- Не дом, а дворец, - уточнил Симон-ага, второй по части помянутых прав.

- А во дворце кто живет? Царь. В крайнем случае князь, - на высоком уровне подытожил обмен мнениями Фанос-ага, и друзья, погоняя четвероногих, на двенадцати ногах устремились на восток. И вот перед ними казино "Аскеран".

- Приехали, - вздохнул Ованес-ага и первым поставил ногу на землю. Остальные последовали его примеру, сплели поводья воедино и привязали трех ослов к иве не порознь, а вместе. Поднялись по лестнице и, стряхнув снег, вошли в казино. Они изрядно устали.

- Агавард!

- Буюрун, - вырос перед Фаносом-агой знакомый нам Агавард со своим буюрун, что, как мы помним, означает "к вашим услугам".

- Отнеси-ка этот хлеб, пускай нарежут, а мы пока что помозгуем...

- Слушаю.

Хлеба и Агаварда как не бывало.

- Что будем есть? - спросил Фанос-ага.

Как ни странно, никто из почтенной нашей троицы не думал ни о еде вообще, ни о том, что заказать, в частности Ованес-ага, к примеру, рассуждал про себя, что не мешало бы изредка заглядывать в казино. Он вспомнил: Симон-ага рассказывал, дескать, в полисских казино посетителей обслуживают красивые девушки. "Не девушки - алые розы", - уверял Симон-ага. "Съездить, что ли, в Полис? - думает Ованес-ага, воображая себе девушек, похожих на алые розы, но тут же себя одергивает: - Надо бы освятить могилу Амбарцума". Гм, панихида... алые розы...

Что касается Симона-аги, то он начеку. Фанос-ага пригласил их в казино в первый и последний раз. Чудеса не повторяются. Стало быть, грешно не отужинать пообильней и подороже, думает он. А Фанос-ага, разглаживая морщины на лице, мысленно составляет заказ, который не особенно чувствительно ударит по его карману.

Агавард поставил на стол большое блюдо с хлебом и замер в ожидании.

- Домашний творог у вас есть? - спросил Фанос-ага.

- И творог и сыр.

- Принеси.

Слово взял Симон-ага.

- Творог и сыр с красным перцем, суджух, рыбу, маслины, плов с курицей, тава-кябаб - все неси, - сказал он беспечно и словно бы между прочим.

- Что Симон-ага сказал, то и неси, - согласно кивнул Ованес-ага, чтобы не оставаться безучастным, и снова погрузился в свои мысли. Панихида... алые розы... плов с курицей... Полис...

Нелепо предполагать, будто заказ Симона-аги не произвел на Фаноса-агу никакого впечатления, но никто и в микроскоп не углядел бы мимолетной судороги на его лице. Что греха таить, сердце Фаноса-аги жалостно затрепыхалось, но виду он не подал.

Обед прошел в дружеской обстановке и на самом высоком уровне. Подавальщик Агавард уставил стол не только тем, чего потребовали посетители, но и прочими закусками, каких ему не заказывали. Подавальщик Агавард раз за разом приносил водку, и должно заметить, что сотрапезники с редким аппетитом поглощали еду и с легкостью пили. О чем они беседовали? Да обо всем на свете - о хозяйстве и связанных с ним удачах и неудачах, о международных проблемах и Хримяне, о пришедших с Кавказа армянских деятелях и ошибочной их политике и, наконец, о Папахах, этих негодяях и разбойниках... И вот тут-то их лица засияли, засветились от счастья, они подняли бокалы, выпили за здоровье господина Врамяна, потом выпили за него еще раз и дружно воскликнули:

- Храни его Бог!

- Вот что! - выдохнул Ованес-ага с радостью человека, совершившего великое открытие. - Дом от нас не убежит, куры мы, что ли, - торопиться на насест... Пойдемте-ка лучше...

И он с загадочным видом умолк.

- Куда? - спросил Симон-ага.

- К Петросу-бею-эфенди-хаджи-аге Гапамаджяну.

Предложение было оценено по достоинству. Симон-ага и Фа-нос-ага с полуслова уловили всю его значительность. И то сказать, под каким еще предлогом могли они проникнуть в роскошный, укрытый сенью ив и тополей трехэтажный дом Гапамаджянов? В шикарный этот дом вели два входа: во-первых парадная дверь, во-вторых, широкие металлические ворота, куда въезжали и откуда выезжали экипажи, а зимой сани. На воротах сидели два одинаковых, величиной с кошку, бронзовых льва с непомерно большими, почти человеческими усами. Случалось, иной прохожий остановится, не мигая, в упор воззрится на льва и смотрит, смотрит, покуда не заслезятся глаза, а лев, шевельнув усами, не примет облик Петроса-бея-аги. Первый ванский богатей, он держал в руках весь город, и его имя звучало везде, под любой крышей. У него было три горничных, трое слуг и повар. Сын бея-эфенди Сет ездил в школу и церковь на фаэтоне и на фаэтоне же, в сопровождении слуги, - купаться на озеро. У бея-эфенди, как и у львов на воротах его дома, каштановые усы, роста он среднего, с отличным солидным брюшком, у него двойной подбородок, маленькие черные глазки и крупные руки, белые и пухлые. Гость бея-эфенди с трепетом подходит к парадному и не видит обычного молоточка. Как же ему быть: неужели стучаться в дверь кулаком, а то, может, и ногой.

Боже упаси! Всему Вану известно, что справа в парадной двери Гапамаджянов имеется отверстие, откуда выглядывает проволока с закругленным буквой О концом. Проволока прикреплена к средней толщины веревке, которая тянется по усаженному деревьями двору до самого дома, до ярко поблескивающего звонка, размером и формой похожего на ночной горшок. К язычку звонка и привязан конец этой средней толщины веревки. Гостю бея-эфенди надлежит раз-другой потянуть на себя проволоку, вслед за чем прозвенит звонок и прибежит слуга. Об этом чудо-звонке наслышан весь город, а вдобавок и окрестные села...

- Пошли к бею, не то обидится! - тотчас отозвался Симон-ага, пряча четки в карман. - Уж если мы получили от Папах по пять записок...

- ... то бей-эфенди - штук десять-двадцать, - довершил его мысль Фанос-ага.

- Поздравим бея-эфенди, пускай и он порадуется... Агавард, эй, Агавард!

Водка, с одной стороны, а перспектива встречи с Гапамаджяном-беем-эфенди - с другой вконец оторвали Ованеса-агу от грешной земли, и расплатиться за всех показалось ему плевым делом. Вот почему его обращение к подавальщику было исполнено чуть ли не отеческой теплоты:

- Агавард, сынок, долг платежом красен, сколько с нас? Оба сотрапезника Ованеса-аги пребывали в том же душевном состоянии и дружно, как один, полезли к себе в карман.

- Дайте расплатиться мне! - потребовал Симон-ага, выкладывая на стол золотой.

- Прекратите! - повысил голос Фанос-ага. - Я вас пригласил, мне и платить.

- Что значит пригласил? - раскраснелся Ованес-ага. - Казино - это тебе не дом.

- Не обижай меня, Ованес-ага, не трогай моего дома!

- Никто тебя не обижает, - вмешался Симон-ага. - Мы тоже люди, вот и весь сказ.

- Хватит! - вышел из себя Фанос-ага. - Что вы городите: люди, не люди... Я вас привел сюда, стало быть, мне и платить. И кончено.

- Может, втроем? - не сдавался Ованес-ага, но Фанос-ага уже протянул Агаварду деньги.

- Довольно? Пошли!

4

Троица наших героев с разгоряченными головами и разлитым по телу приятным теплом сызнова пускается в путь. На улицах темно, холодный ветер дует прямо в лицо. Ованесу-аге мерещится, будто колокольцы его осла звенят на шее осла Фаноса-аги. "Что за чертовщина!" - бормочет он, отыскивая ногами стреме на. Стремян нет. Тогда он нагибается и находит их ощупью. Стремена почему-то поднялись выше, словно подпрыгнули. Минутное размышление - и до Ованеса-аги доходит, что он сел на чужого ишака.

Схожие мысли не дают покоя и Фаносу-аге. Как человек худой, он предпочитает седла помягче, теперь же ему явно не по себе: седло под ним жесткое, слишком жесткое. К тому же прежде колокольцы вроде бы звенели на шее осла Ованеса-аги, а теперь... сколько ни слушай, ясно одно - это его, Фаноса-аги, осел позвякивает: дзинь-дзинь-дзинь...

Стало быть, он сел на ишака Ованеса-аги.

"Лишь бы Фанос-ага не догадался, - думает Ованес-ага. - Вот выйдем от бея-эфенди, тогда и сядет каждый на своего".

"Да он, оказывается, того, этот Ованес-ага, - в свой черед, размышляет Фанос-ага. - Едет на чужом осле и в ус не дует, Хоть бы уж не заметил..."

Однако в эту минуту Симон-ага сделал такое открытие, что оба они забыли обо всем.

- Братцы! - с тревогой в голосе произнес Симон-ага, тщетно пытаясь поспеть за друзьями. - Братцы, мой-то осел вовсе не мой!

Что за притча! Поди-ка реши на пьяную голову такую головоломку. Ованес-ага не на своем осле, Фанос-ага - тоже... что ж получается?

Симон-ага настиг друзей, и туг, словно по заказу, из-за густых облаков выглянул надломленный с края диск луны. Когда Симон-ага спешился, кое-что прояснилось: при лунном свете перед ним во всей красе предстал чужой осел - тощий, с измученной мордой, обрезанным хвостом, короткими ушами торчком и ко всему под старым седлом. Его глаза полнились страдание всех ослов мира.

- Симон-ага! - задыхаясь от смеха, воскликнул Ованес ага. - Это что, осел твоего осла?

- Да нет, - возразил Фанос-ага. - Симон-ага по ошибке оседлал зайца.

- Смейтесь, смейтесь, - буркнул под нос Симон-ага, бессмысленно озираясь по сторонам, будто потерял что-то, и вдруг уставился на осла Ованеса-аги. Длинный белый в черную крапинку хвост животного был невероятно родным. С бьющимся сердцем Симон-ага шагнул к ослу, прижался к его морде, заглянул в глаза и улыбнулся: - Ованес-ага, милый, да ты же сел на моего осла.

Он сказал это полушепотом; так говорят, чтобы не разбудить спящего в колыбели ребенка.

- Не может быть! - Ованес-ага тоже перешел на шепот: - Подо мной осел Фаноса-аги.

- Ованес-ага, - уперся Симон-ага, - теперь-то, слава Богу, не темно, луна светит... Я что же, своего ишака не признаю?

- А осел Фаноса-аги? - возопил Ованес-ага, заплутавший меж трех ослов. - Он-то где?

- Ясно где... Увели его у казино, а нам этого замухрышку подсунули.

Все стало на свои места. Ованес-ага слез со своего осла и зашагал в сторону Фаноса-аги, который свесил голову на грудь и преспокойно спал в седле.

- Каждый на своего ишака! - громко воззвал Ованес-ага, но призыв его остался гласом вопиющего в пустыне.

- На своего ишака! - эхом отозвался Симон-ага, поудобней устраиваясь в седле.

Фанос-ага спал как ни в чем не бывало.

Ованес-ага хорошенько тряхнул его, а вслед за тем и обхватил двумя руками. Сразу же отметим, что это объятие отнюдь не выражало ни любви, ни дружбы. Без него Фанос-ага, не соображая, где он и что он, попросту бухнулся бы в сугроб, и вытащить его оттуда стоило бы огромного труда. Потому-то Ованес-ага и обхватил его, изо всех сил поддерживая на своем собственном осле и одновременно пытаясь втемяшить ему в голову немудреную мысль:

- Эй, Фанос-ага, слезай с осла, слезай, ну слезай же... Фанос-ага, похоже, дал зарок не ступать больше по земле. Симон-ага не выдержал:

- Да вы что, думаете, бей-эфенди будет нас до полуночи дожидаться?!

И свершилось чудо: Фанос-ага вздрогнул, поднял голову, огляделся и по какому-то неизъяснимому наитию уловил всю важность момента.

- Чего мы тут торчим? - возмутился он. - Будем двигаться таким манером, никогда не доберемся.

- Слезь с осла, пускай каждый сядет на своего, - возобновил увещевания Ованес-ага.

- Хватит! - крикнул Фанос-ага. - Светопреставление, что ли? Слезай да слезай... Ну вот, слез.

Он и вправду спешился, не очухавшись ото сна, подошел к чужому ослу и на удивление легко уселся на него.

И три незадачливых всадника пустились в путь, и настал миг, когда, словно по велению свыше, их мысль заскользила в одном-единственном направлении: как отнесется к их визиту Петрос-бей Гапамаджян, какими словами, с каким лицом встретит он их?

Так, размечтавшись, миновали они дом Шатворянов и дом сестер Кондачкян. И вот наконец знаменитый дом Петроса-бея Гапамаджяна.

Друзья не удостоили вниманием две тени, которые выскользнули из казино и, мелькнув между обнаженными и заснеженными ивами, подкрались к левому крылу парадного входа, ибо гапамаджяновский дом сиял огнями и было не до теней, зато они ясно как Божий день увидели, что из боковых ворот выехали запряженные парой лошадей сани и остановились у подъезда. А дальше...

Остальное совершилось быстро и буднично: из парадного в сопровождении двух слуг вышел, запахнувшись в шубу, знаменитый и всемогущий Петрос-бей и загрузил сани своей некрупной с виду, мягкой персоной; слуги укутали ковром его уже укрытые шубой колени. Трудно сказать, о чем он думал в эту минуту; он спешил в дом другого ванского богатея, Геворга-аги Джидечяна, где нынешней ночью имел быть пир, на котором помимо именитых армян ожидались также и турки; это долженствовало показать, кто именно представляет благоразумные армяно-турецкие круги. На дружеский пир пригласили оркестр Кушо и, специально для приготовления тава-кябаба, шеф-повара Симона. Знаменательно было также и то, что на пиршестве предполагалось присутствие американца доктора Ашера, представителя Германии герра Спери и итальянского вице-консула Спордо, перед которыми армянская и турецкая верхушка и намеревалась продемонстрировать свою дружбу.

Об этих-то государственно-политических материях и размышлял, видимо, Петрос-бей-хаджи Гапамаджян, по-хозяйски располагаясь в санях. Возница Аветис из Тимара уже занял свое место и, округлив губы, собирался свистнуть и тряхнуть поводьями, а слуги, давая саням дорогу, отступили на шаг, но тут из-за ив, росших по левую руку от парадного подъезда, одновременно грянуло два выстрела, и, пораженный в голову двумя пулями, всемогущий Петрос-бей-хаджи-ага Гапамаджян перестал размышлять. Лошади заржали и поднялись на дыбы, а ужас, испытанный возницей Аветисом из Тимара, выразило односложное восклицание:

- Ва!..

Что было потом, как именно трое слуг спешно переправляли на второй этаж теплое еще тело богатейшего, умеренно мыслящего и, скорее всего, консервативно настроенного Петроса-бея-хаджи-аги Гапамаджяна, каким воплем разразилась матушка хаджи-аги и как, перебивая рассказ душераздирающими криками, излагала она жизнеописание своего "бесценного Петроса" вплоть до внезапного появления "разбойников с большой дороги" и "треклятых" их записок, как без устали превозносила все физические, а равно и духовные добродетели своего "первенца", а также что сталось с тремя нашими всадниками, - живописать все это мы считаем излишним.

Скажем только, что той ночью они потеряли друг друга на безлюдных и пустынных улицах. Как могло такое случиться, об этом мы тоже предпочитаем умолчать, полагая, что читатель с легкостью решит простейшую, как дважды два, задачку, если учтет, в каком положении очутились наши герои и пережитое ими душевное потрясение, после которого трудно даже взглянуть друг на друга или перекинуться двумя-тремя словами. Можем лишь добавить, что один из всадников - то ли от изумления, то ли от ужаса, а вероятнее всего, от того и от другого разом - упал со всей высоты, не слишком, впрочем, большой, и мягко приземлился на мягком снегу. Опять-таки считаем излишним называть имя потерпевшего. Само собою разумеется, что подобную роскошь мог позволить себе лишь тот, кто чувствовал себя неуверенно на новой высоте.

Не станем говорить и о том, кто и как добрался до дому. Мы вправе утверждать только одно: положив голову на взбитую подушку, Ованес-ага подвел итог совершившимся за день событиям и не сдержал восклицания, ставшего заключительным аккордом известных читателю надежд и разочарований:

- Молодчина Врамян, машалла!

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice