ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ШЕСТОЕ,

повествующее о новых тревогах Ованеса-аги,
или Где грешник, там и грех

1

Письмо из Стамбула. От кого ему быть, ежели не от Амбарцума, старшего в мурадханяновском дому сына, старшего брата Ованеса-аги, Геворга и Мхитара? Письмо от Амбарцума. С чего бы это? Все известия о нем приходили из Полиса с оказией; кому случалось побывать там, говорили: "Амбарцум-ага наказал: передай, живу я хорошо, дела у меня в порядке, в помощи не нуждаюсь, помогать не могу..." либо: "Передай, чтобы имени Мурадхана не уронили, перед чужаками, перед знакомыми и родней лицом в грязь не ударили..." Однажды приехал из Полиса господин Акоб Смсарян, явился к Ованесу-аге и без всяких там "здравствуй!" и "как поживаешь?" простер руки вперед и запел:

Все земли обойди подряд -
Нет слова сладостней, чем "брат".

- Акоб-ага, ты, часом, не спятил? - сказал Ованес-ага.

- Ошибаешься, господин Ованес, я не спятил и делаю так, как наказал Амбарцум-ага, - ответствовал господин Акоб.

- Сатеник, подай мам водки, закуски подай, приготовь кофе, наш Амбарцум-ага спятил, - от души посмеявшись, крикнул Ованес-ага.

И вдруг на тебе - письмо. С чего бы это, что он такого написал? Ованес-ага повертел конверт в руках, взвесил его на ладони и спустился вниз, к матери. Мать сидела на ковре и вязала чулок.

- Матушка, от Амбарцума письмо.

- Да ну? - удивилась старуха. - Случилось что?

- Я и сам думаю... Может, случилось что-нибудь, денег просит?

Мать забеспокоилась и почесала спицей за ухом.

- Амбарцум денег просить не станет.

Держа за руку пухлого, щекастого ребенка, вошла Сатеник.

- Твой деверь письмо прислал.

- Вот и хорошо.

- Хорошо-то хорошо, а ты скажи, что он пишет? Сатеник присела на тахту.

- Откуда мне знать, должно, нужда у него в чем-то...

- Видала? - Ованес-ага кинул на мать озабоченный взгляд. - И по-моему, так.

- Полно тебе! - осерчала мать. - Распечатай да прочти, и вся недолга.

- Прочесть-то прочтем, - буркнул Ованес-ага. - Только вот что он написал?..

Оно конечно, можно и распечатать и прочесть. Ованес-ага, слава Богу, не из неграмотных, в школе учился, и букварь читал, и псалмы, и "Книгу скорби", "Отверженных" и тех читал, и Дурьяна тоже... Арифметику знает, все четыре действия, но, прежде чем прочесть письмо, ему во что бы то ни стало надо угадать, о чем оно, к чему клонит, и только потом - этак между прочим - браться за чтение...

Он подошел к выходящему в сад окну. Мороз разрисовал стекла тончайшими кружевами. Виден лишь сад, зимний сад, голые деревья среди плотного снега. На островерхих тополях сидят, тоскливо уставившись вдаль, вороны. Как тут поверишь, что в один прекрасный день и эти деревья, и все сады окрест оденутся зеленью, и зацветут розы, и поспеет абрикос... Ованесага поискал глазами абрикосовое дерево, у плодов которого сладкие-сладкие корточки. Вот оно, любимое дерево Амбарцума. Амбарцум очень любил абрикосы... Интересно, что он там написал, чего ему надо, по абрикосам со сладкими косточками, что ли, соскучился?

- Прочел? - услыхал Ованес-ага вопрос матери.

- Сейчас, - смиренно, как человек, покорный судьбе, сказал Ованес-ага и распечатал конверт.

Подпись под письмом стояла не Амбарцума-аги, а его незнакомой жены ("Остаюсь ваша скорбящая Ноэмик"). Госпожа Ноэмик "с бесконечной горечью" извещала Ованеса-aгy о смерти его "злосчастного" старшего брата, последовавшей в первый день нового года по причине банкротства, ибо первого января Амбарцум-ага проснулся бы совершенно нищим, и о том, что теперь сама Ноэмик, ее сын Левоник, двадцати лет от роду, и шестнадцатилетняя Нвардик остались без всякой поддержки и попечения... "Потому во имя всемогущего Бога прошу вас: или велите мне с детьми приехать под ваше покровительство, или назначьте какое возможно ежемесячное содержание, до тех пор пока я не выдам Нвардик замуж и не сделаю Левоника доктором".

- Машалла (*)... - прошептал Ованес-ага.

________________________
(*) Здесь: Господи (араб.).
________________________

- Случилось что? - встревожилась мать.

Ованес-ага не ответил и стал читать дальше; он чувствовал, что лицо у него горит.

"...кончаю это горестное письмо. Сердечные приветы Србуи-ханум, господину Геворгу, Мхитару-эфенди и вашему достойному семейству. Простите великодушно за беспокойство. Остаюсь ваша скорбящая Ноэмик".

Ованес-ага вздохнул и сглотнул набрякший в горле комок. Шутка ли, старший брат умер, плакать не стыдно, нет, стыдно не плакать. Но с другой стороны... с другой стороны, разве это по-людски - уйти из жизни и оставить семью без куска хлеба? Коли в кармане у тебя ветер свистит, не женись, женился - не заводи ребенка, не говоря уж о двух. А теперь что ж получается - радуйся, Ованес-ага, шли денежки из Вана в Стамбул, покамест Нвардик не выйдет замуж, а Левоник не выучится на доктора. Дожили, нечего сказать, все с ног на голову стало - деньгам надо бы течь из Стамбула в Ван, а тут наоборот. Уволь, братец, ты как хочешь, но закона такого нет...

Ованес-ага поежился от внезапной дрожи.

- Затопи-ка печь, Сатеник, мне что-то холодно.

- Я, старуха, и то не зябну, - удивилась мать, - а ты озяб... Что в письме-то?

Ованес-ага собрался вложить письмо в конверт, как вдруг обнаружил там сложенный вчетверо листок бумаги. Он вынул его, развернул и узнал руку брата. В верхнем углу листа вдова Ноэмик уведомляла: "Покойный написал свое первое и последнее письмо 31 декабря в несерьезном расположении духа и не смог закон..." Как видно, и сама Ноэмик отчего-то не смогла закончить фразу.

- Так что там написано?

- Погоди, матушка, еще не дочитал.

Ованес-ага начал читать, вернее сказать, приступил к труду чтения, труду довольно-таки непростому; госпожа Ноэмик не погрешила против истины, утверждая, что покойный ее муж писал эти строки в несерьезном расположении духа.

"Вспоившая меня молоком дражайшая матушка, мои благородные братья, Ованес, Геворг и Мхитар, мой Ван, город-цветник, город-сад, мои соседи, родственники и знакомцы! Это письмо написал и подписал Амбарцум из рода Мурадханянов, которого наивные люди величали Амбарцумом-агой, меж тем как он был всего лишь обиженным Богом бедолагой Амбо. Амбо прикидывался, у меня-де все распрекрасно, а у самого на душе кошки скребли, и никто этого не раскусил, он горел и сгорал, но никому не пришло в голову плеснуть водицы. Угас твой очаг, Амбо, и никто не кинул щепочки затеплить его сызнова. Сидит Амбо в Стамбуле, и плачется Богу, и зовет на подмогу, ах, Амбо, стосковался он по ванским цветам, по ландышам да фиалкам, по красным и белым и желтым розам, по касатикам и макам, по первоцветам и горицветам, по сирени и хризантемам, по бессмертникам и нарциссам, по родимой крови и, вы уж не взыщите, по дедовскому семени. Так вот и плачусь Богу и зову на подмогу, ах, стосковался Амбо по абрикосовому дереву со сладкими-сладкими косточками в плодах, по вязким грушам и терпким яблокам, по только что посаженной лозе, по колючему боярышнику и по алыче бабушки хаджи Наны, стосковался Амбо по ванскаму тареху, по процеженному мацуну, по сыру из закопанного в земле кувшина, по острому домашнему творогу, по суджуху и кавурме, по материнской арисе Амбо стосковался и по жареной тыкве; Господи, по чему только он не стосковался! Ах, пропади оно все пропадом: и Стамбул, и твое жилье и житье аляфранка - с изнанки навоз, снаружи католикос, - все эти кабаки, и срамные дома, и звери-людоеды, которые человечину сожрут, а кровушкой запьют; был Амбарцум-ага, а стал прах земной. Стыд-то какой, какой стыд!.. Прощайте же, Ванское море и Варагский монастырь, прощайте, Мгеровы врата, Араруцкий майдан, прощай, Ван, ни ты меня больше не увидишь, ни я тебя, прощайте, шумливые речки и студеные родники; на моих нечестивых губах..."

На этом письмо обрывалось. Ованесу-аге захотелось подняться к себе, запереться, обмозговать что и как, дать волю слезам, выплакаться и прочесть все заново, исследуя каждую буковку. Что-то вроде сомнения змеей шевельнулось у него в душе.

- Прочел, сынок? Что пишет?

- Ничего особенного, матушка, - ответил Ованес-ага, с немыслимым трудом изображая безразличие. - По Вану стосковался, по твоей арисе, по Вараг-горе... Почем мне знать...

- По родным краям заскучал, чужбина она и есть чужбина, - утерла слезу мать. - Напиши, пускай приедет.

- Напишу, - сдавленным голосом сказал Ованес-ага и поспешил из комнаты. Поднялся к себе, подсел к железной печи и подержал замерзшие пальцы над углями, припорошенными пеплом, словно снежком. "У кахмахского дерева пепел всегда белый", - подумал он и удивился собственным мыслям. Точно ничего не случилось.

Он вынул из кармана письмо брата и снова, на сей раз куда внимательнее, принялся читать его. Трезвый ум и чутье торговца подсказывали ему, что оно, это письмо, написано отнюдь не банкротом; если здесь и пахнет банкротством, то вовсе не финансовым. Кому бы его показать, с кем посоветоваться, чтобы прийти к твердому заключению? Он перебрал в уме всех своих знакомых.

Месяца два назад приехал к ним в город из Полиса молодой юрист Грант Галикян. Надо бы его отыскать. Живет он, помнится, на проспекте, ведущем от Хач-Похана к майдану, по эту сторону от французского консульства и по ту сторону от библиотеки "Свет свободы". Нынче воскресенье, может быть, он и дома.

- Сатен! - крикнул Ованес-ага, приоткрыв дверь и тут же ее закрыв, уверенный, что его оклик не останется гласом вопиющего в пустыне. Так оно и вышло. Через две минуты дверь отворилась, и в комнате показалась Сатеник.

- Принеси мне одеться.

- Что принести?

- Выходной костюм, - и, поколебавшись, поправился: - Да нет, будничный.

И с помощью жены Ованес-ага начал одеваться.

- Брат что пишет?

У Ованеса-аги мелькнула мысль рассказать жене о двух выбивших его из колеи письмах, однако... однако он кинул взгляд на узкие красные ее губы и пришел к выводу, что тайну она не сохранит, мать все узнает... а вот это уж лишнее, матери покамест незачем знать о смерти Амбарцума.

- Яваш-яваш, потихоньку-полегоньку, - вслух подумал Ованес-ага, рассматривая себя в настенное зеркало.

- Как это - потихоньку-полегоньку? - спросила Сатеник, проворно застегивая черные пуговицы на мужнином жилете.

- Все потихоньку, все полегоньку, - недовольно ответил Ованес-ага.

- Ладно, не серчай. Часы дать?

- Не надо.

- Четки?

- Давай. А теперь скажи "счастливо!".

- Куда идешь-то?

Ованес-ага положил конверт в карман.

- Тысячу раз говорено: мужчину не спрашивают, куда он идет.

- Калоши наденешь?

- Давай.

При самоотверженной помощи Сатеник Ованес-ага обул ноги в калоши, по обыкновению слегка щелкнул жену пальцем по носу и постарался выскользнуть из дому, не встречаясь с матерью.

2

...Никто бы не выдержал на месте Србуи, это уж как пить дать, железо расплавилось бы, камень - раскрошился в песок, собака - околела. Четверо сыновей. Четверо сыновей, настоящие мужчины. Успокой, Господи, душу Мурадхана, будто знал он, как оно обернется, вовремя покинул этот мир, расквитался с ним. Да будет тебе земля пухом, Мурадхан... Не увидал ты сыновнего раздела; Амбарцум взял свою долю и укатил в Полис, Геворг утопил свою в вине да водке, Ованес пошел по торговой части, что ни год, богател, Мхо... бедный Мхо, невинный, безобидный, уехал в деревню, привязался к полям и ручьям и, осев там, стал основой и опорой городского дома. Что творится в Ованесовом магазине, много ли у Ованеса золота, сколько он огребает, сколько теряет - все это для Србуи темный лес, зато в деревенских делах ей ведомы любые мелочи: она знает, что на каком поле уродилось, сколько молока дают коровы и сколько шерсти - овцы; как зовутся поля, и то она знает: Корозако, Хмук, Камут... Собственными глазами видела она эти поля.

Србуи-хатун как сейчас помнит день, когда Мхо с работником, айсором Ормзом, отправил в город одного из лучших своих коней, - хатун пожелала съездить в деревню. Рано утром Ормз провел коня по улице, остановил у каменной ступы и стал дожидаться появления старой хозяйки. К седлу была приторочена переметная сума. Вместе с матерью вышел и Ованес-ага. Он ласково потрепал мать по плечу.

- Так-то, значит, матушка, до моего магазина ни разу не прошлась, а к Мхитару на лошади готова трястись.

- Ничего, сынок, как вернусь, и к тебе схожу.

Ованес-ага, несмотря на свою дородность, поднял мать и поставил на ступу; коня подвели поближе.

Србуи-хатун закинула ногу и легко опустилась в мягкое седло. Ормз, держа коня под уздцы, шагнул вперед.

- Эй, Ормз! - окликнул его Ованес-ага. - Смотри в оба, не дай Бог что случится...

- Моя голова случится, с хатун никак не случится, - на ломаном армянском уверил айсор, и они тронулись в путь.

Ованес-ага провожал их глазами до тех пор, пока они не свернули к Хамуркасанову роднику.

Так - Ормз впереди, Србуи-хатун на коне следом - они миновали терлемезяновское и гондакчяновское подворья и, оставив за спиной Кандрчи, вышли в слободу, застроенную новыми домами с молодыми деревцами вокруг, пересекли ее, и лишь после этого Ван остался позади.

- Там дерэвна Алюр, - объяснял по дороге Ормз. - Хороший дерэвна, большой дерэвна, поп один глаз слепой, хатун, поп хромой...

- Да ну? - удивилась Србуи-хатун.

- Так поедешь, хатун, много не поедешь, мало поедешь - святого Григора святой монастырь. Там ключ. Холодный стена зовут, студеный вода, сладкий вода... арбуз опустишь вода, арбуз треснет... Два барана съешь, ковш вода выпьешь, опять голодный!

- Да ну?! - снова удивилась Србуи-хатун.

Она бывала в Варагском и Красном монастырях, а вот монастыря святого Григора ей видеть не привелось. И она твердо решила: на обратном пути... а почему, собственно, на обратном?

- Ормз!

- Слушаю, хатун.

- Поехали к святому Григору.

- Поехали, хатун, что ж не поехать?

Ормз повернул вспять, развернул коня и двумя пальцами поправил широкие, обвислые пепельные усы.

Он зашагал к югу по каменистой лощине, которая карабкалась на небольшой взгорок и пропадала из виду в ивовой рощице.

На поверку рощица оказалась одним-единственным исполинским деревом, давшим несколько мощных побегов - несколько новых, устремленных ввысь ив; два побега тянулись не вверх, а вбок, по-над землей, от них в свой черед отпочковались и пошли в рост толстоствольные ивы с молодыми ветвями; что же до самого дерева, то в его неохватном стволе - этом прямо-таки несказанном богатстве - зияло дупло, где преспокойно уместилось бы двадцать овец.

- Двадцать овца, - настаивал Ормз.

Тихо и неслышно бил из-под земли знаменитый ключ, прозванный Холодной стеной, а за рощицей высился, вернее сказать, сутулился монастырь святого Григора. Когда-то здесь жили братия, игумен, служки, паслись окрест монастырские стадо и отара, ломились от добра кладовые, но настал достопамятный девяносто шестой, турки разорили обитель, зарезали на самом ее пороге настоятеля, разграбили золото и серебро... И, словно чуя горькую свою судьбину, осел на маленьком взгорке, преклонил ч скорби колени монастырь святого Григора.

Ормз пособил Србуи-хатун спешиться, и она доковыляла на онемелых ногах до дверей обители, поцеловала гладкой тески камень в стене, помянула покойного мужа Мурадхана, пожелал ему царствия небесного, потом вспомнила четверых сыновей - Амбарцума и Ованеса, Геворга и Мхитара, помолилась за их удачи и здоровье, подошла к роднику и, присев, умылась ледяной водой.

- Дай-ка сюда айбу, Ормз.

- Да, хатун.

Он отвязал переметную суму, или айбу, и положил к ногам Србуи-хатун. Србуи-хатун достала оттуда похинд, вареные яйца? сыр, посыпанный красным перцем, белый лаваш, мяту, тархун. Принялись за еду.

- Выпьешь стаканчик? - спросила Србуи-хатун Ормза. Предлагая выпить, она вовсе не выполняла долг вежливости, потому как и на самом деле прихватила с собой бутыль водки.

- Зачем, хатун, этот сладкий вода бросить, водка пить?.. - Ормз тоже отказывался отнюдь не из вежливости, он и впрямь не был охоч до выпивки.

...Они собрались продолжить прерванный путь. Ормз подвел коня к валявшемуся у монастырской стены крупному камню И помог Сбруи-хатун взобраться на него, она высоко задрала правую ногу и уселась в мягкое седло; взяв коня под уздцы, Ормз зашагал по тропе, теперь уже спускавшейся вниз и вниз, и вскорости они очутились на большаке. Дорога долго тянулась по равнине, но вот начался подъем, и Ормз затянул песню. Сперва Србуи показалось, что поет он по-армянски, вслушалась - нету вроде бы по-курдски.

- Какую песню поешь, Ормз?

- Какой ни вспомнится, хатун, армянский, курдский...

- Спой свою.

- Нету ни одной, хатун, у айсоров песня нету, не осталось... - и провел зажатой в руке уздечкой по пепельным усам.

"Неужто плачет?" - подумала Србуи.

Они приближались к селу; уже показались возвращавшиеся с выпасов стада и отары, послышалось блеянье овец, глухое мычание коров, выклики людей.

Село было взбудоражено, все от мала до велика знали - сегодня приезжает старая госпожа. И вот с пригорка, что прямо за околицей, торжественно спускается Ормз, ведя под уздцы коня, на котором сидит госпожа в зеленой язме и черных начищенных мужских ботинках.

Первым подоспел навстречу Мхо, младший сын старой госпожи; он обнял мать и, подхватив, поставил на землю, та поцеловала сына в лоб; тут же явился священник-айсор Каша с лавашом в сите и солью в черепке от разбитого кувшина. Старая госпожа смутилась, не зная, как быть с хлебом-солью, но, вовремя сообразив, что айсоры такие же христиане, приложилась губами к руке священника. Следом подошли деревенские старейшины, все как один айсоры, и поочередно поцеловали старой госпоже руку. В почтительном отдалении толпились мужики помоложе, бабы, девушки и дети, во все глаза наблюдая за торжественной встречей. Иные женщины прослезились от волнения и теперь краешком головных платков утирали лицо.

Три с лишком недели пробыла Србуи-хатун в селе и за это время сполна разобралась в простых, а подчас и сложных тайнах большого деревенского хозяйства, внесла даже кое-какие поправки в установленный Мхитаром порядок ведения дел и... полюбила село. Отчего бы, собственно, и не полюбить? Она глядела на поля, и ей вспоминались доверху наполненные белой мукой лари в ее городском доме и белый же лаваш на столе; глядела на коров и овец, и ей вспоминался погреб в городском доме, битком набитый топленым маслом, сыром, мясом.

- Основа и опора городу - это и есть село, - что ни день, бормотала она, - и не будь Мхо, мы пропадем...

... Верно, жила матушка Србуи в достатке, но каких только напастей не выпадало на ее долю! И вот новая печаль - неможется Амбарцуму на чужбине, стосковался он по Вану, по материнским разносолам.

- Надо бы письмо ему написать, так и так, сказать, собирайся, сынок, и приезжай. - Она отодвинула каменную плиту, служившую крышкой для тонира, и принялась один за другим извлекать почернелые, закопченные горшки, дотошно проверяя кушанья - готовы ли? Все было в порядке, только в соусе с айвой недоставало соли. Теперь надо дать еде потомиться. Она опустила горшки в тонир.

Горшки томились в горячей золе на самом донце тонира, а кухня тем временем полнилась аппетитными ароматами.

Куда его понесло, непутевого, когда воротится да пообедает?

3

Ованес-ага быстро прошагал по своей улице, вышел на улицу Санди и замедлил ход. По обе стороны стояли двухэтажные дома с плоскими кровлями, и мужчины с утра пораньше очищали их, широкими деревянными лопатами сваливая снег прямо в проход, И без того узкую улочку заполнила гряда снежных холмов, и прохожим, спешащим навстречу друг другу, недолго было и столкнуться. Миновав дом Срвандзтянов, он вышел на Хач-Похан.

Остановившись на площади, Ованес-ага огляделся. Несколько магазинов, пекарня, двуколки в ряд, облетевшие ивы. Мясник Мисак, которого все запросто называли Мисо, тащил за рога на бойню черного, со смертным ужасом в глазах козла; козел блеял что было мочи.

- Не нашел в воскресенье другого дела? - добродушно упрекнул мясника Ованес-ага.

- Ованес-ага, дорогой, ты по воскресеньям скоромного не ешь? - оправдываясь, на ходу бросил тот и потащил по снегу обреченную животину. Бойня была поблизости.

В какую-то минуту Ованес-ага забыл, чего ради, вместо того чтобы, сидя дома, покуривать наргиле, оказался на площади; он рассеянно озирался по сторонам, смотрел на прохожих; вот, заметил он, из бойни выглянул Мисак и, поспешно спустившись на площадь, заторопился к нему.

- Ованес-ага, дорогой...

- Что такое? - встревоженно спросил он.

- Скажи брату, пускай должок отдаст, мяса он у меня взял на четыре меджидие.

- Что еще за брат? - не повышая голоса, сказал Ованес-ага, однако лоб у него покрылся испариной.

- Господин Геворг.

Ованес-ага подошел к мяснику вплотную и каким-то сдавленным голосом прошептал:

- Слушай, я у тебя мясо покупал?

- Нет, Ованес-ага, нет...

- Так какого же черта тебе от меня надо? - сказал он и зашагал прочь, к Цитадели, к рынку. - Мясо... четыре меджидие... брат... - бормотал он по дороге. - Лучше бы он умер, лучше бы не родился... Умер?

И он вспомнил про Амбарцумову смерть, вспомнил, зачем вышел на этот холод из дому, нащупал в кармане письмо и повернул обратно. С перекрестья четырех улиц надо было пойти по направлению к майдану и отыскать дом Галикянов, находившийся по ту сторону от библиотеки "Свет свободы" и по эту сторону от французского консульства... Он двинулся по широкой улице, ведущей к храму.

Отдавай, Ованес-ага, все отдавай: отдавай свои кровные комитету Красных Папах, отдавай отрезы Мхитару, отдавай Геворговы долги, мало этого, шли теперь денежки еще и в Полис, Ноэмик-ханум, чтобы Нвардик вышла замуж, а Левоник стал доктором! Раскошеливайся, Ованес-ага, из любви ли к нации, из любви ли к братьям... раскошеливайся!

- Да пропади она пропадом... - он недоговорил; как ни крути, а сказать: пропади она пропадом, эта нация! - все равно что отречься от своего народа; и как, каким проклятьем проклинать Амбарцума, отдавшего Богу душу вдалеке от родимых мест; и велик ли убыток, ежели раз в год одаришь Мхитара несколькими аршинами дешевого ситца; что до Геворга...

- Пропади он пропадом, этот Геворг! - в сердцах вырвалось у Ованеса-аги.

Последнее время по городу ходила какая-то мрачная молва о Геворге Мурадханяне, толки, один другого чудовищнее, дошли и до Ованеса-аги. С быстротой молнии облетел Ван и до глубины души взволновал людей слух об ограблении Ахтамарской обители, об убийстве местоблюстителя патриаршего престола и его секретаря; в разговорах о злодеях склонялось и имя бывшего учителя Геворга Мурадханяна. Ованес-ага чувствовал на себе некую железную руку, железными пальцами сжимавшую его сердце: убийца, разоритель монастыря - из мурадханяновского дома. Чуть позже до Ованеса-аги дошли пересуды о том, что Геворг теперь толстосум; уж не брат ли его озолотил? Почему бы и нет? Только если это и впрямь так, то брат дал маху: Геворг днями напролет пьет в казино, угощает проходимцев и прощелыг, разъезжает в коляске, кружит по улицам Айгестана, сорит деньгами, в церкви святого Знамения, что на Вараге, швырнул на праздник в блюдо для пожертвований пять золотых - для вящего процветания храма Божьего. Ночей небось не спит, думает о его процветании...

- Ованес-ага, откуда у Геворга столько денег? Неужто ты дал?.. -

Поди-ка ответь. Скажешь: да, я - люди сочтут тебя дураком. Скажешь: дурак я, что ли, давать деньги этому гуляке - сказать-то, конечно, можно - и люди, тоже ведь не дураки, тотчас сообразят: ага, ясно, Ахтамар ограблен, игумен убит, тьфу, стало быть, вор, тьфу, наемный убийца, тьфу...

- Да провались он сквозь землю, хватит мне из-за него перед людьми краснеть! - пробормотал Ованес-ага, достал из карман алый носовой платок и вытер вспотевший лоб.

В двух шагах от него возле двухэтажного дома остановился молодой человек, поднял дверной молоточек и дважды ударил Дверной этот молоточек совсем не походил на те, какими пользовались чуть ли не во всех ванских домах; он представлял собой металлический шарик в металлической руке с металлическими пальцами, который ударял по прикрепленной к двери плоской железке. Обычные молоточки вызывали резкий и глухой звук; от удара этого раздалось мягкое звяканье... Наметанным своим глазом Ованес-ага приметил, что у незнакомца пальто на велико лепном черном шелку и безукоризненной формы феска.

- Прошу прощения, молодой человек, - заговорил Ованес-ага. - Где здесь дом Галикянов? Молодой человек улыбнулся.

- Как только дверь откроется, мы войдем в дом Галикянов. Дверь отворилась, и они вместе вошли.

- Милости просим! - воскликнула открывшая им хозяйка, узнав неожиданного гостя. - Добро пожаловать, Ованесага, какими судьбами?

- Дела, сестрица, дела, - отвечал польщенный Ованес-ага.

- Вы знакомы? - спросил молодой человек.

- Ван один, и Ованес-ага Мурадханян один. Кто же его не знает? Пожалуйте, пожалуйте... ты к Гранту, Ованес-ага?

- Да, - вздохнул гость.

Они поднялись на второй этаж по окрашенной в красный цвет деревянной лестнице. "Нашу лестницу тоже не мешало бы выкрасить, - пронеслось в голове у Ованеса-аги. - Этот молодой человек и есть юрист Грант Галикян, - решил он. - Сын ювелира Серо".

Хозяйка прошла вперед и взялась за ручку остекленной двери на пружинах. Раз - дверь отворилась, и они прошли в комнату. Раз - и дверь за ними затворилась. "Да у них тут все аляфранка, - подумал Ованес-ага. - Ита бах!"

Это "Ита бах!", что означает "Вот сукин сын!", не было ни ругательством, ни выражением злости или презрения, скорее оно несло в себе восхищение: надо же, человеком стал, позавидуешь!

- Вы тут побеседуйте, а я посмотрю за обедом. Приготовить джлбур, Грант?

- А что это такое, мама?

- Господи, сынок, ты и джлбур забыл? Тархун, масло, яйца, вода, вот тебе и джлбур. Ты-то, Ованес-ага, знаешь, что это? Ованес-ага выдавил из себя улыбку.

- Смеешься надо мной, почтенная?

Хозяйка и впрямь рассмеялась и вышла.

Ованес-ага огляделся. Прямо перед ним на стене висело большое зеркало, а над ним - чучело раскинувшего крылья орла с яростными, словно живыми глазами. На другой стене - портреты Португаляна, Хримяна, Мартика и еще одна, вытянутая в длину картина: море, спокойное лазурное море, а на берегу - изумительной красоты дома, дворцы, мечети. "Это что, Ван? - подумал Ованес-ага. - Да нет, голубчик, в Ване таких домов не увидишь..." Перехватив пристальный взгляд гостя, господин Грант Галикян поспешил ему на помощь.

- Это Полис.

- Ах, Стамбул, вот оно что! - Ованес-ага восхищенно улыбнулся, но улыбка тут же исчезла с его лица: он вспомнил брата Амбарцума, нашарил в кармане письмо и хотел было приступить к делу, однако на глаза ему попался еще один, в коричневой рамке портрет; что это за человек, не мирянин и не священник...

- Карл Маркс, - снова пришел ему на помощь господин Грант Галикян.

- Не слыхал про него. Герой?

- Герой, великий герой, - не захотел распространяться хозяин. - Да вы снимите пальто, Ованес-ага, потом простудитесь. Они пересели за круглый стол, покрытый белой скатертью.

- Чем могу служить? Позвольте, позвольте, Мурадханян... В Полисе есть коммерсант родом из Вана, по фамилии Мурадханян. Имени не припомню...

- Амбарцум.

- Совершенно верно, Амбарцум!

- Он мой брат. Как у него дела, все удачно?

- Удачливее, чем он, среди ванцев нет никого... Пригласил меня однажды на обед, жаловался...

- Ты был у него дома?

- Нет, мы обедали в ресторане Токатляна. Щедрый, красивый человек... Пользуется у деловых людей большим доверием.

- А на что жаловался?

- Я к этому и клоню. Женою он не доволен, корыстолюбивая, говорит, деспотичная ... Амбарцум питает некоторую слабость к прекрасному полу.

- Будь добр, объясни,

- Видите ли, Ованес-ага, Полис не то что Ван - идешь по улице, а незнакомые женщины и девушки тебе на шею вешаются.

- Почему?

- Заработать хотят, - улыбнулся господин Грант Галикян.

- Да-а! - воскликнул Ованес-ага, поняв наконец, о чем речь. - Амбарцум с ними путался?

- Путался, Ованес-ага, был такой грех. В публичные дома захаживал, на панели цеплял. Всем полисским ванцам это известно.

Ованес-ага вынул из кармана конверт и протянул господину Гранту; рука у него подрагивала.

- Прочти, ты ведь юрист, - сдавленным голосом сказал он. - Прочти, разберись, что тут и как.

Господин Грант Галикян взял конверт, вынул из него письме! и погрузился в чтение.

- Такие, значит, дела, - раздумчиво промолвил симпатичный юрист, дважды перечтя письма. - Такие дела, - повторил он, складывая их.

- Ну? - спросил Ованес-ага, что означало: каковы твои выводы?

- Напишите Ноэмик, пусть берет детей и приезжает к вам, - сказал юрист, протягивая ему конверт.

- Ты шутишь?

- Какие там шутки? Пишите, пусть приезжают.

- И что потом?

- Не беспокойтесь, Ованес-ага. Заполучив состояние Амбарцума Мурадханяна, коренная константинополькая госпожа Ноэмик не променяет столицу на Ван.

- Она ведь пишет, брат обанкротился...

- Лжет.

- Для чего?

- А вот для чего. Покойный едва ли меня обманывал, госпожа Ноэмик и вправду весьма своекорыстна, это во-первых. А во-вторых, вдруг вы надумаете ехать в Полис и притязать на наследство. Да и что она потеряет, если будет ежемесячно получать от вас некую сумму? Ничего не потеряет, напротив, приобретет... Ованес-ага, - продолжал юрист, - на первый взгляд дело проще простого: человек обанкротился и умер от разрыва сердца или же покончил с собой, оставив жену и детей без куска хлеба. aк ведь? Но присмотритесь, - он взял конверт и извлек из него письмо, - покойный ни словом не обмолвился о материальных затруднениях; затруднения у него есть, серьезные затруднения, однако не материальные, а скорее нравственные... Эти стоны, эти приступы тоски вызваны не финансовыми неурядицами. Письмо написано на листке бумаги, но чем же оно кончается? Неизвестно. Я не сомневаюсь, он указал, как именно следует распорядиться его состоянием. Опять-таки не сомневаюсь, что это состояние завещано не только его семье... Покойный был очень богат, и невозможно представить, чтобы он не вспомнил о своих близких в Ване. Как говорят французы...

- Мне его богатства не надо, господин Грант, - жалостным голосом прервал юриста Ованес-ага, мысленно изумляясь его уму. - Со всем, о чем ты говорил, я согласен, у тебя светлая голова, машалла. Растолкуй мне еще, от чего он умер?

- Ованес-ага... - господин Грант на минуту смешался, вперив взгляд в свисавшую с потолка большую лампу под голубым абажуром. - Не знай я вашего брата, не ведай, что думают об этом полисские ванцы, мне бы не ответить на ваш вопрос. Однако... - он опять помолчал. - Однако, поскольку я был с ним знаком, могу уверенно утверждать, что он заразился дурной болезнью.

- Какой болезнью? - перешел на шепот Ованес-ага.

- Дурной, очень дурной.

- Как она называется, эта болезнь? Холера, или проказа, или, может, еще что? - начал выходить из себя несчастный.

- Нет, Ованес-ага, нет. Еще хуже.

Дабы внести наконец ясность, Ованес-ага спросил:

- Господин Грант, дорогой ты мой, скажи напрямую - что это за напасть, где у человека болит и есть ли такая хворь в Ване?

Юрист быстро-быстро замигал - верный признак того, что он растерян.

- Ованес-ага, - понизил он голос, - ее называют французской болезнью, должно быть, она пришла из Франции; она плохо поддается лечению и... ну, словом, постыдная болезнь.

Воцарилось молчание.

- Не пойму, и все тут, - словно из другого мира донесся голос Ованеса-аги.

Юрист снова замигал.

- Ованес-ага, ваш брат имел преступную связь с уличной женщиной, заразился и заболел...

По выражению лица своего гостя господин Грант догадался, что на сей раз один брат понял-таки, чем страдал другой брат.

Ованес-ага сжался, точно стал тщедушнее и меньше ростом, и чтобы хоть что-то сказать, промолвил:

- Можно подумать, в Стамбуле врачей нет...

- Почему же нет? Успешно ли, безуспешно ли, эту болезнь лечат, но ваш брат не пожелал ходить по докторам или ложиться в клинику - вдруг его увидит знакомый ванец. Болезнь-то постыдная, позорная, а ваш брат, хоть и жил беспутно, был честолюбив и самолюбив. Предпочел покончить с собой...

Ованес-ага оперся обеими руками о стол, встал на ноги и снова сел.

- Как же мне быть? - прошептал он. Было непонятно, к кому он обращался - к юристу или к самому себе. Ответил юрист:

- Иного выхода нет, надо примириться с несчастьем. Молчание нарушила хозяйка дома:

- Вставайте, перейдем в столовую. Обед готов. Ованес-ага тут же поднялся и взялся за пальто.

- Вы уж меня простите, я пойду. Большое спасибо, господин Грант...

- Словами сыт не будешь, - вмешалась хозяйка, стараясь отобрать у Ованеса-аги пальто. - Я тебя не пущу...

- Благодарствуй, почтенная, мне пора, дома небось заждались.

- Пожалеешь, Ованес-ага, у меня и рыба, и тан, и джлбур, и плов, и вино от Шахбаза... - Ованес-ага остался непреклонным.

- Благодарствуйте, в другой раз... И вы к нам заходите. Хозяйка уступила:

- Так добрые люди не поступают, Ованес-ага. Вернется Серо, пожалуюсь на тебя.

- А где он?

- По воскресеньям у него собрание, - посетовала хозяйка, но на лице ее была гордость. Она пошла вниз, чтобы отворить гостю входную дверь.

- Господин Грант, прошу тебя, отцу и матери пока что ничего не говори.

Господин Грант улыбнулся:

- Смело доверяйтесь юристу и священнику.

- Благодарствуй.

Хозяйка дома настежь распахнула дверь.

- Ну и кому же хуже, тебе или мне? - все еще не успокаивалась она. - Так и не отведал моего джлбура. Моего джлбура мертвец отведает - воскреснет.

- Как умру, приду поем... Хозяину привет! Заходите к нам.

Хозяйка обождала, пока Ованес-ага отойдет подальше, и только тогда закрыла дверь. Желанный гость не должен слышать, как за ним хлопают дверью. Зато неприятный гость еще и порога не переступит, а дверь за ним уже громыхнула.

Спустившись на Хач-Похан, Ованес-ага кинул враждебный взгляд в сторону Мисаковой бойни и зашагал к дому. По дороге он не встретился ни с кем из достойных внимания, если не считать почтового служащего Ваана Чапуджяна, который еще издали приметил Ованеса-агу и закашлялся, кашель его казался искусственным, деланным. Откашлявшись, он подошел и очень вежливо поздоровался:

- Мое почтение, Аханес-ага.

- Здравствуй, - сказал Ованес-ага, не замечая протянутой Вааном руки.

- Как живешь-можешь. Аханес-ага?

- Жив-здоров.

- Главное - здоровье, остальное пустяки. От Амбарцума-аги письма есть, у него все в порядке?

- Сегодня письмо получил. Здоров, на дела не жалуется.

- Вот как? - удивился почтовый служащий. - Сегодня получил? Все, значит, хорошо?

Ованес-ага прямо взглянул в эти бесстыжие глаза: будь у него в руке палка, непременно хватил бы почтовика по башке. "Что у тебя на душе, собачий ты сын, говори же!"

Чутьем угадав настроение собеседника, почтовый служащий счел за благо подобру-поздорову унести ноги; он нахлобучил феску на лоб и исчез. Не приходилось сомневаться, что весть о трагедии брата проникла в Ван, скорее всего, через письма из Полиса. Не приходилось также сомневаться, что эти письма прочитывались на почте и что один из тех, кто их читал, - именно Чапуджян Ваан, который при всякой встрече не упускает случая порасспросить Ованеса-агу о житье-бытье, как, например, сегодня. Причем вопросы он иной раз задает донельзя глупые; к примеру, выходя однажды из церкви, он пробрался к нему, поздоровался за руку и ляпнул:

- Вот что я тебе скажу, Ованес-ага: когда гости стучатся в дверь с улицы и поднимаются в дом, это еще куда ни шло, но вот когда они стучат в садовую калитку и прут внутрь через нее, то хуже этого ничего нет. Ованес-ага, ходят к тебе гости через садовую калитку?

Дурацкий вопрос. Можно обойти весь Ван садами, большинство садов не отделено один от другого стеной или же отделено низенькой изгородью, однако с какой стати уважаемый гость пойдет не улицей, а садом? Идиотский вопрос.

Бог весть сколько еще времени Ованес-ага занимал бы свой мозг этими равно абстрактными и бытовыми проблемами, не пройди мимо него рядом со старухой, по-видимому матерью" женщина в белой изящной накидке и не направь она его мысли в прежнее русло; женщина взглянула на Ованеса-агу черными горящими, как уголья, глазами и, суда по глазам, улыбнулась. Сердце у Ованеса-аги трепыхнулось, и он вспомнил Амбарцума, злосчастного своего брата. "Полис не то что Ван, - тут же пришли ему на ум слова юриста, - идешь по улице, а незнакомые женщины и девушки тебе на шею вешаются..."

А я-то себя как бы повел, подумал он внезапно, возьми эта женщина с красивыми глазами в белой накидке и кинься мне на шею? Оттолкнул бы ее и закричал: "Прочь отсюда, срамница, прочь!" или размяк, точь-в-точь Амбарцум, и повернул бы за нею? Ованес-ага ускорил шаги с очевидным желанием избавиться от досаждавших ему мыслей. Он чувствовал, что вряд ли осмелился бы накричать на эту женщину в белой накидке, если б...

Если бы с понурой ветви одной из ив прямехонько на темя Ованеса-аги не плюхнулся комок смерзшегося снега величиною с пятикурушевую монету и не заставил его оглядеться, Ованес-ага и не заметил бы, что находится на своей улице и что до дома рукой подать. Он глубоко вздохнул, шагнул к двери и дважды - бум! бум! - стукнул по ней колотушкой. Так, выдерживая паузу между двумя ударами, стучал только он, и домочадцы знали, что пожаловал не кто иной, как сам глава семьи Ованес-ага.

Открыла ему дочка; Лия распахнула дверь шире, чем нужно, и, дожидаясь, покуда отец войдет, придерживала ее с уважительной улыбкой. Ованес-ага прошел в переднюю и, сняв феску, водрузил ее по своему обыкновению на голову дочери. Хорошенькой, белокожей, черноглазой и чернобровой Лии красная феска была очень к лицу.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice