ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ.

Вечер и ночь Ованеса-аги

1

"... Вес Миграна Манасеряна в обществе равен нулю - учтем и это, а коли так, то плевать мне и на его богатства, и на его землю. У меня есть и земля, и богатство. С другой стороны... Кто поручится, что он и вправду замешан в том давнем скандале? Может, суд вынес ему приговор? Может, его упрятали в тюрьму? Ничего такого не было, выходит, дело замяли, и он вышел сухим из воды. Еще вопрос. Сколько я знаю, этот Мигран Манасерян был библиотекарем в "Свете свободы", откуда у него теперь земля, откуда состояние, с неба, что ли, свалилось? Поговаривают, будто он любимчик Арама. Благодаря какой такой доблести? И еще важный вопрос напоследок: ты-то чего места себе не находишь? К тебе что, приходили на смотрины дочери, сделали предложение, все честь по чести? Нет, нет и нет. Во дворе Норашенской церкви Мигранова тетка Ахавни подошла после службы к Сатеник и Лии, похвалила Лию; "Какая ты хорошенькая! - и добавила: - Найти бы мне такую красавицу для нашего Миграна - и гора е плеч". Только и всего, а сказать вернее - всего ничего".

Охваченный этими раздумьями, Ованес-ага дожидается ужина. Сидит он в саду, "а шире, обложившись подушками, по ту сторону от розария, по сю от большой яблони. В эту пору года он неизменно проводит досуг на открытом воздухе, так и приятнее, и, главное, здоровее.

"Все идет вверх дном, а ты воду в ступе толчешь", - думает Ованес-ага и перебирает в памяти нынешний день.

Нынче сызнова состоялась не предусмотренная, как и заведено, загодя и никак не подготовленная встреча большой тройки - Ованеса-аги, Фаноса-ага и Симона-аги. После той достопамятной ночи они, можно сказать, рассорились. Чуть ли не три года продолжался этот странный, этот непонятный разрыв. Почему? Что, собственно, случилось? Они ведь не виноваты в том, что Петрос-бей Гапамаджян пал на их глазах, обливаясь кровью, и трем нашим запоздалым рыцарям так и не удалось хотя бы раз в жизни пожать мягкую и пухлую, как свидетельствуют многие, руку этого человека. Ссора не ссора, а нечто иное, безымянное, непонятное... нет, все же ссора.

Скорее всего, странная эта история объяснялась стыдом. Им было стыдно друг перед другом, И они стыдились, что им друг перед другом стыдно. Дьявольщина, право слово, не они же стреляли в именитого коммерсанта, не им и стыдиться содеянного.

Должно было пройти несколько лет, чтобы они, сойдясь на улице, не притворились, будто не замечают друг друга, чтобы они не избегали один другого, а вспоминали и искали встречи.

И вот сегодня они вновь встретились на самом высоком уровне, "а веранде второго этажа казино.

- Нельзя утверждать, что они бросили пить, это не так. Не они бросили пить, а питие бросило их. Увы, теперешние их встречи согревал только черный кофе или розовый сироп. Минули те времена, когда водку они запивали водкой, а вино - вином, а потом водку вином, а вино - водкой.

- Сатеник, - хмуро кликнул Ованес-ага жену, - эй, Сатеник!

- Что? - откликнулась со двора Сатеник, которая жарила на очаге под открытым небом соленый тарех. Острый запах рыбы витал над жаровней, над садом, надо всей улицей, и каждая хозяйка полагала, будто на всему Айгестану разносится запах именно ее тареха, тогда как в предобеденный этот час почитай из любого дома разило рыбным духом, витавшим над дворами, садами, надо всей улицей. Меню у ванцев было разнообразнейшим, что да, то да.

Сатеник прикрыла за собой садовую калитку. В руке она держала зажженную лампу. Подвесила лампу к ветке сливы, а сама наклонилась к мужу, который откинулся на подушку. Глаза Ованес-ага смежил, а под правую щеку подложил ладонь.

- Если уж Акоб Кандоян начнет, то семь дней и семь ночей пропоет, - умиленно прошептала она, стараясь не потревожить мужа.

- Вот встану, покажу тебе Акоба Кандояна, - не разлепляя век, улыбнулся Ованес-ага; рука его игриво теребила женин подол. - Давай побыстрее! Водки неси, рыбы, яиц свари.

В эту минуту в дверь постучали.

Тук. Тук-тук.

- Не балуй, - отстранилась от мужа Сатеник. - Зачем тебе водка? Ты что, спишь еще? Кого это нелегкая принесла? Лия, открой!

- Твоего любимого Кандо, вот кого, - осклабился Ованес-ага. В ту же секунду в проеме садовой калитки четко, несмотря на ранние сумерки, обозначилась фигура Акоба-аги Кандояна.

- Тьфу, нечистая Сила! Ты, Кандо, прямо как привидение, - перекрестилась Сатеник, Ованес-ага даже остолбенел от внезапности, но быстро пришел в себя.

- Заходи, Акоб-ага, гостем будешь! - воскликнул он, хотя в глазах у него все еще светилось изумление. И повернулся к жене: - Я жене сказал, неси водку, рыбу, отвари яйца...

- Добрый вечер, - шагнул вперед Кандо, не усматривая ничего для себя хорошего в этом бурном приеме и заметив растерянность хозяйки дома, надо брить быка за рога, решил он. - Был у Манасеряна Миграна, дай, думаю, и к вам зайду:

Вот оно. Это и околдовало хозяина и хозяйку; Акоб-ага Кандоян ни за что и ни к кому не постучится, если у него нет новостей.

- Садись, Акоб-ага, садись, давненько тебя не видать. То-то мы думаем, куда Акоб-ага одевался, нет его и нет.

- Вот я и пришел. Как живете-можете, как дела, как дети?

- Детям что? - ответил Ованее-ага и взял у Акоба-аги четки. - Посмотри - один, два, три, выгода, напасть, Бог. Это Лия, это Сурик, а это меньшой Мурад... С Лией все просто, не хочу хвастать, но девочка она удачная, Дома не засидится. Сурик - тут разговор иной, с утра до ночи какие-то темные дела, что Он, что кузнец Арабо, Их водой не разольешь... В общем... так... Ну а Мурадом я доволен, Складно читает, пишет.

- Люди - они разные, Ованес-ага! - развел руками Акоб-ага Кандоян. - Что Тут скажешь...

Прямо у ног собеседников Сатеник постелила на кошму белую, пропахшую хлебом скатерть, расставила лаваш, рыбу, яйца, свежие огурцы...

- Акоб-ага, выпьешь? - предложила Сатеник, но тут же подтолкнула гостя отказаться. - Выпивка вроде бы ни к чему...

- Это верно, - отозвался Акоб-ага, - пускай дурной Левон пьет.

- Дурной Левон - пьяница, забулдыга. А гостя не спрашивают: выпьешь, не выпьешь? По стаканчику пропустить не мешает...

- По стаканчику - пожалуй. Даже и по два... А глушить водку, как Левон, - глупость, дурь.

- Ты это с утра надумал? - мягко укорила мужа Сатеник

- Ах ты! - воодушевился Ованес-ага. - Вот у меня какая женушка. Что ни надумаю, она все знает.

- Шолофик! - польщенная и довольная собой, бросила Сатеник мужу и этакой особой женственной поступью поплыла дому. Ее шолофик, надо полагать, означало баловник, беспутник ну и вообще:

- Да будет свет! - возликовал Ованес-ага, когда посреди вей ческой снеди появился стеклянный поднос с бутылкой водки стопками, которые весело засверкали подсветом лампы. - Дар но я не пил...

- И я, - подхватил Акоб-ага, - Какое теперь питье! Тяжелые времена, Ованес-ага, бог весть чем все это кончится...

- Бери, бери свой стакан, выпьем, - с горечью сказал Ованес-ага. - Можно подумать, Ван видел легкие времена... Будь здоров!

- Будь здоров!

- Ну, что новенького? - спросил Ованес-ага, выпив, словно они встретились сию минуту. Ему не терпелось перейти к глав ному: шла ли в доме Манасерянов речь о женитьбе Миграна?

- Новенького? - отозвался Акоб-ага, надламывая яичную скорлупу. - Что было, того нет, чего не было, то есть...

- Например.

- Мушега Баддошяна знаешь?

- А как же.

- Ну вот, например, твой Мушег Балдошян - он был, а теперь его нет, - сказал Акоб-ага и тут же подумал: "Если господин Амбарцум слышал об этом, то почему ни словечком не обмолвился?"

- Как так? - обмер Ованес-ага. - Как это его нет?

- А вот так, - беспечно произнес Акоб-ага. - Мушег Балдошян убыл в горний Иерусалим.

- Умер, что ли?

- Ц-ц, - цокнул Акоб-ага, отрицательно помотал головой и ловко снял с кончика языка рыбью косточку. - Умер он или нет, неизвестно, но... жив ли он - тоже неизвестно... словом, исчез человек...

Воцарилась гнетущая тишина. Ованес-ага задумчиво наполнил стопки и, не канителясь, одним духом выпил; Акоб-ага, должно быть, из вежливости также, не мешкая, последовал его примеру.

- Ты расстроился, Ованес-ага. Разве вы были близки? - спросил Акоб-ага.

Глаза у Акоба Кандояна были цвета разведенной синевы, это верно, однако от их взгляда ничто не могло ускользнуть - все равно, важное ли, нет ли. Не станем скрывать, Мушег Балдошян являл собою одного из вероятных Лииных женихов и в качестве такового имел шансов даже больше, чем Мигран Манасерян. Почему бы и нет: единственный сын у матери, первостатейный часовщик, дом - полная чаша, фруктовый сад... Вопрос о возможном и, по-видимому, желанном сватовстве Мушега Балдошяна рассматривался и согласовывался на высшем уровне - на ночных переговорах и совещаниях Ованеса-аги и госпожи Сатеник был утвержден единогласно, без противников и воздержавшихся.

- Сатеник, - позвал Ованес-ага, - Сатеник!

В проеме освещенной луной садовой калитки показалась Сатеник в новом наряде, вся с головы до ног в зеленом. Она медленно приблизилась и стала под лучами прикрепленной кверху лампы.

- Чего изводите, господин? - обратилась она к мужу.

- Ну и ну! - опешил Ованес-ага и улыбнулся. - Молодость вспомнила?.. Послушай, Мушега Балдошяна не стало...

- Господи, - как стояла, так и села рядом с мужем Сатеник. - Кто сказал?

Ованес-ага кивнул на Акоба-агу.

- Не преувеличивай, - запротестовал Акоб-ага. - Ничего еще не ясно. Я не говорил "не стало"... Два-три дня назад сел o на коня и поехал в Айоц-Дзор. Поехать поехал да не вернулся.

"Ей-Богу, это Арамовых рук дело, - осенило Ованеса-агу. - Покойный его не жаловал..."

- Я зашел к ним, - перелистнул страницу бесписьменного своего справочника Акоб-ага.

- Мать видел? - не вытерпел Ованес-ага.

- Само собой. Для чего же я шел?..

- Плакала? - расчувствовалась Сатеник.

- Как раз нет, - ответил Акоб-ага Кандоян. - Задумчивая

была, вот и все.

- Что ж она за мать? - удивилась госпожа Сатеник. Ованес-ага потянулся за бутылкой.

- Хватит с вас, - недовольно сказала госпожа Сатеник. - Что это на тебя напало?

- Что напало?! Крепкий, здоровый парень средь бела дня как в воду канул, - с чувством ответил Ованес-ага и наполнил стопки.

- Теперь об Амбарцуме Ерамяне, - объявил Акоб-ага Кандоян. - Сегодня он нанес, по его словам, визит вежливости назначенным к нам то ли просвещенческим, то ли финансовым псам.

- Видали? - восхитилась госпожа Сатеник,

- Старому ослу да новые уши! - по-своему оценил новости Ованес-ага. - Коли он такой дипломат, пускай нанесет визит сарайскому кузнецу.

Сарайский кузнец, то есть кузнец из Сарая, был не кто иной как сын Тайси-бея, ванский наместник Джевдед. Этой клички ой удостоился в бытность свою сарайским наместником. Он делал не так уж и много - всего-навсего подковывал армян. "Недостойный сын достойного отца", или сарайский кузнец, - так прозвал народ последнего наместника Вана Джевдеда.

- Чтобы Ерамян да не пошел, когда подвернулся случай? Теперь небось составляет ванское правительство, - понизил толос Акоб-ага.

- А главой правительства будет он сам? - полюбопытствовала госпожа Сатеник.

- Кто же еще.

- Если мир ослеп, все возможно. Слепой стране - слепой царь, - опрокинул стопку Ованес-ага.

- Да хватит тебе! - рассердилась госпожа Сатеник.

- Теперь поговорим о Манасерянах, - не удержался Ованес-ага.

- Поговорим, отчего не поговорить? - повиновался Акоб-ага. - Особых новостей нет. Мать и сын по-прежнему в монастыре, в город не спускались. Сосоян Такуи тяжело больна. Посидел с Кармиле, посоветовал ей кое-что... вот и все.

- Поговаривают, что у Манасеряна Миграна с этой самой Кармиле шуры-муры, - приглушенно пропела госпожа Сатеник.

- Этот вопрос я изучил, - спокойно и самодовольно доложил Акоб-ага, - и пришел к выводу, что у них ничего серьезного. На самом деле! Вы что, не знаете ванцев? Их послушать, так парень с девушкой и через замочную скважину милуются.

- Не скажи, - возразила госпожа Сатеник. - Свободомыслие, оно мало-помалу и к нам проникло.

- Это как посмотреть. Вроде бы так оно и есть, а приглядишься, пораскинешь мозгами - ничего похожего. Ну, Аршак Мандабурян, ну, Пятничный ручей, ну, "Старые боги"... и это свободомыслие? - разглаживая рыжие усы, посмотрел, пригляделся и пораскинул умом Акоб-ага Кандоян.

Ночь сделала еще один шаг. Ее шаги не могли не достичь чрезвычайно чуткого к ходу времени слуха Акоба-аги Кандояна, его большущих с виду, но тончайших по сути ушей. Он положил в карман четки с черными бусинами, оперся кулаками о покрытую кошмой и поросшой травой землю-мать. И, крякнув, поднялся.

- Вам - доброй ночи, мне - доброго пути, - сказал он. - Как Лия, многие сватаются?

- На ветхом мосту только верблюда недоставало, - возмутилась госпожа Сатеник. - Время ли сейчас свадьбы играть?..

- Это верно, - согласился Акоб-ага. - Спокойной ночи.

- Такие дела, Сатеник-ханум, - то ли облегченно, то ли, напротив, огорченно вздохнул Ованес-ага после ухода гостя. - Убери на быструю руку, постели и спать... Нет, погоди, с чего ты вдруг вырядилась?

- Взяла и вырядилась. Нельзя, что ли, в кои-то веки раз? Кто знает, что нас ждет...

- Верно, жена, еще как верно! Смутные нынче времена. Пожалуйста, Балдошян. Надо же, как сквозь землю провалился...

- Наступит день, и весь Ван сквозь землю провалится, - возвестила Сатеник. Ованес-ага вышел из себя;

- Типун тебе на язык! С какой стати Вану сквозь землю проваливаться?..

- Ладно, не сердись, - смягчилась Сатеник, вернувшись с постелью. - Когда война, всего жди.

Ованес-ага снял с дерева лампу, погасил и опять повесил на место. Потом разделся и лег.

- Дети спят? - спросил он, укрывшись одеялом.

- Давно.

На Айгестан неотступно взирает огромная-преогромная луна. Одному ее лучу удалось пробиться сквозь плотную листву, и теперь он трепещет на лбу Ованеса-аги. "Нет сна лучше, чем на чистом воздухе", - думает Ованес-ага, и его ноздри улавливают приятный аромат.

- Вон ты какая стала, - говорит он, - лавандовым мылом моешься...

- Спи! - окорачивает его Сатеник.

В ночной тиши слышен какой-то шорох; это не вода, похоже на то, как сыплется песок. В саду живут ежи, появилась даже черепаха. Днем они, должно быть, спят, а ночью выходят на промысел. Звучно хлопают крылья: на зеленой макушке исполинского... нет, не орехового дерева, а тополя свил гнездо аист. Наверное, пробудился от страшного сна и взмахнул крыльями, Интересно, что за сон ему привиделся?

Итак, сегодня на веранде казино состоялась встреча больше тройки. Все трое поклялись, что давно не пьют, разошлись по домам; и наверняка, как и он, заложили за воротник. Долго они судили-рядили, взвешивали так и эдак, и вывод оказался единодушен: скверно. Фанос-ага сказал: "Гори оно огнем, кто родился, тому и помирать". Сказать-то сказал, но глаза выдали и страх его и горе. Симон-ага сказал: "Бейся не бейся, а стену лбом не прошибить". Сказать-то сказал, но по глазам видно, он готов биться головой о стену: будь что будет... Ованес-ага смолчал, ничего не сказал, а вернее, обронил: "Кровь, она не водица", - на что Симон-ага ответил: "Это верно, кровь не водица, но водица, она, того гляди, станет кровью..." Поди знай, что он хотел сказать, Симон-ага. Но если уж начистоту, Ованес-ага прекрасно его понял: Симон-ага хотел сказать, что в воздухе запахло резней. А резня эти нечто омерзительное, гибельное, противное здравому смыслу. Даже в самой этом слове - резня - слышится какая-то гадость.

"Всякое может случиться, - думает Ованес-ага и по старой привычке щекочет усами шею Сатеник. - Только бы пронесло, только бы не резня".

Ему опять чудится, что где-то течет вода, нет, все-таки сыплется песок. Сатеник уснула? Он и не упомнит, когда она спала глубоким сном.

- Еж, - шепчет он в ухо Сатеник: спит или не спит?

- Еж? - шепотом же спрашивает Сатеник.

- Ну да, обыкновенный еж, который колется...

- Сам ты колешься, - сонным голосом бормочет Сатеник. - Еж...

В бархатных шлепанцах, неслышно, крадучись, ночь делает еще шаг и навостряет уши. А потом...

- Чуяло мое сердце, что у тебя на уме... Зачем, спрашивается, пил? - откуда-то издалека доносится недовольный голос Сатеник; такой голос бывает у того, кто только что уснул или только проснулся. В недрах Айгестана пламенем вспыхивает петушиное кукареку, тянется, как огненная лента, и угасает.

Ованес-ага угадал; из-под земляной ограды айвового садика выбрался страшно любопытный непосредственный и - чего уж там! - глуповатый ежик; пересек грядку люцерны и заспешил дальше, привлеченный храпом Ованеса-аги. И вот уж его иглы ощутили нечто неведомое, но весьма и весьма приятное. Надо полагать, то была мягкая подушка Ованеса-аги, к которой еж подошел вплотную.

Должно быть, в эту самую минуту Ованес-ага, великий искусник по части нелепых сновидений, и увидел свой очередной сон: они с Симоном-агой и Фаносом-агой пьют в большой комнате вино, Акоб Кандоян поет, входит разодетая в тонкие шелка Сатеник и, не стесняясь посторонних, с веселым смехом тянет Ованеса-агу за руку:

- Вставай, муженек, потанцуем, резня началась, ужасная резня, пускай армяне плачут...

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice