ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЕ.

Бегство турок, победоносный Ван и ванцы;
семьдесят шесть дней свободы

1

Тревожные дни переживал Ван. Съестные припасы в осажденном городе стремительно таяли. Смерть от голода? Такого, конечно же, не случалось. В Ване - и помереть с голоду? Совестно даже спрашивать. Совестно-то совестно, однако двое из семерых айсоров, привеченных в хлеву Ованеса-аги, все-таки умерли: сперва юноша с "улыбчивым" лицом, а следом подросток с перевязанным грязной тряпицей глазом. И нелепо думать, будто смерть облюбовала одних только айсоров, нет, умирали и армяне - под навесами, в открытых всем ветрам садах и дворах, под стенами Норашенской церкви, в Американской и Германской миссиях.

- Коса смерти достает всех, - сказал доктор Ашер.

Сидя перед дымящим или погасшим наргиле в сумрачном своем углу на кухне, Ованес-ага чувствует себя этаким пауком. С той, правда, разницей, что паук сам тянет многие и многие нити и плетет паутину, тогда как к Ованесу-аге нити, наоборот, тянутся, причем тянутся отовсюду - с позиций, с разных улиц, от знакомых и незнакомых ванцев... Ованес-ага сиднем сидит на кухне, и тем не менее он в курсе всех событий, да-да!

В один прекрасный день военному командованию пришлось отправить комиссию по сбору пожертвований совместно с комиссией по снабжению на поиски продовольствия - муки, домашней живности; надо было кормить беженцев и бойцов, и снабженцы обходили дом за домом. Последних коров резали во дворе Геворга-аги Суджяна; едва ли не в последний раз клокотали котлы с мясом и пшеничной крупой, а господин Мкртич Аджемян со списком в руках считал, оделяя варевом уполномоченных, последние половники.

В дверях кухни возник Фанос-ага. Ованес-ага окликнул его из своего угла:

- Здравствуй, Фанос-ага, заходи, гостем будешь...

- Сам не приду, ты и не вспомнишь, как там, дескать, мой брат, жив ли, нет ли, - укорил хозяина Фанос-ага, неуверенно шагнув за порог и помаленьку привыкая к потемкам. Он не еще молвился, сказав "брат", нет, он употребил это слово неспроста. До Фаноса-аги тоже дошла весть о смерти Геворга и Мхо. Так, поначалу косвенно, Фанос-ага пособолезновал своему другу "по делу и по идее". Увы, дело приказало долго жить, осталась идея:

- Да, - грустно кивнул Ованес-ага, мигом сообразив, на что намекает гость, - теперь ты мой единственный брат. Садись, садись. Вержин, милая, приготовь-ка нам кофе.

Из погреба выглянула Вержине и захлопотала у очага.

- Э-э, - вздохнул Фанос-ага, утирая платком угасшие, тусклые глаза и поудобнее усаживаясь. - Все надоело: и сидеть, стоять.

- А лежать? - с двусмысленной улыбкой поинтересовался Ованес-ага.

"Стойкий он человек, - подумал Фанос-ага, - потерять двух, нет, почему двух, трех братьев, магазин, земли, богатство - все подчистую... и хоть бы что... Его смерть не возьмет..."

- Я бы так лег, чтобы уже не встать, - буркнул Фанос-ага:

- Что за разговоры, Фанос-ага! Человек на то и человек, чти бы привыкать к невзгодам и пересиливать их.

- Завидую тебе, Ованес-ага, - сказал Фанос-ага, искренне изумляясь выдержке друга, однако же подумав: "Может, он с горя свихнулся?"

- Фанос-ага, - пошел дальше Ованес-ага, - допустим, кругом тьма, ужасная, несказанная, невыносимая тьма. Но человек не должен отчаиваться. Недаром же поется:

Грешно отчаиваться, друг,
Будь мужествен и духом тверд...

У каждого человека, Фанос-ага, должен быть в сердце, в дому, в жизни лучик света. А иначе это уже не человек, а так, придорожная трава. Я, Фанос-ага, скажу коротко, хочешь - поправ или дополни. Нет у тебя этого света, этой надежды - кончено ты существо. Подумаешь, смерть! Все мы умрем, днем раньше днем позже. Наполеон умер, и Батюшка Хримян умер. Подумаешь, богатство! Плевал я на богатство, не голоден, и слава Богу, всего на свете никто еще к рукам не прибирал, чего ж нам-то с тобой пыжиться? Каких только людей "а земле не перебывало, не чета Геворгу и Мхо! Какие еще люди уйдут, не чета мне и тебе!

Потому и говорят: как пришли, так и уйдут. Как пришли, Фанос-ага, так и уйдут, и мы с тобой тоже: однажды пришли, однажды уйдем. Симон-ага не ушел? И что он с собой унес?.. Суета сует! Вержине поставила перед ними кофе. Фанос-ага пропустил мимо ушей, как Ованес сказал: "Вержин, милая..." Он сидел спиной к очагу и даже не заметил, кто готовит кофе. Он твердо знал, что кофе принесут, а кому ж его и принести, как не Сатеник. Теперь же, когда перед ним с двумя чашками кофе на подносе склонилась Вержине, когда его угасший взгляд встретился с горящим ее взором, он разом и весьма основательно постиг, с чего это вдруг Ованес-ага закусил удила: его красноречие, его философские излияния обращены вовсе не к старому другу, а... И уж коли говорить начистоту, признаем, что открытие застало Фаноса-агу врасплох, но он ничем этого не выказал, удовлетворившись кратким вопросом:

- Где Сатеник?

- В нижней комнате шьет на "Зингере" обмундирование. Так вот, - продолжил Ованес-ага, аккуратно втянув в себя кофейную пенку, - человек приходит в мир один раз. И все зависит от него самого. Я что хочу сказать? Армянин, ванец с первого своего дня видит столько горя, столько невзгод, что, проживи он хоть сто лет, все сто лет проплачет, и слезы у него не иссякнут, и никто ему их не вытрет: не плачь, мол, не плачь. А теперь сам рассуди, своим умом, а не моим: неужели человек приходит в этот огромный, прекрасный Божий мир, чтобы непрестанно лить слезы?.. Если б я рождался несколько раз, тогда ладно - одну жизнь отдам бедам и горю, не жалко; но у меня ведь всего одна жизнь, Фанос-ага, одна. - Ованес-ага воздел над головой указательный палец. - Осел я, что ли, губить единственную жизнь?! Я свое сказал, теперь твой черед.

Установилась академическая - надеюсь, это слово вполне здесь уместно - тишина. Словно сговорившись, собеседники молча допили кофе. Подошла с пустым подносом любезная, предупредительная Вержине; они поставили чашки на поднос. Поводя плечами и бедрами, Вержине удалилась. Ованес-ага приметил, что его друг по идее проводил ее долгим, внимательным взглядом. "Готов", - усмехнулся про себя Ованес-ага.

- Я так скажу, - нарушил молчание Фанос-ага, поднеся платок к глазам, - либо я спятил - ты говорил одно, а я слышал другое, либо с тобой что-то стряслось. Это же уму непостижимо, что ты городишь! Ван горит без огня, Ованес-ага, райский наш Ван валится в тартарары, жизнь армян висит на волоске. А ты? Что человек ни делай, что ни замысли, в первую голову надо подумать о своем народе: на пользу ли ему это? Ты говоришь, надо, чтобы в дому был лучик света. А я не постыжусь и спрошу: что это за лучик такой и какой от него прок армянскому народу? - Он бросил взгляд на дверь, за которой скрылась Вержине. - Кое-кто говорит: революция, я не говорю: революция, у нас национальное движение; кое-кто говорит: героическая битва, а я не говорю: героическая битва, это самооборона. Все наши силы...

- Я тебя понял, - прервал его Ованес-ага. - Ответь-ка мне на один вопрос: национальное движение для человека или человек для национального движения? Или для революции, как говорят иные.

- Пустой вопрос.

- Не пустой, вовсе не пустой, ты ответь и увидишь, вовсе даже не пустой.

- Как тут ответишь? - замялся Фанос-ага, явно не зная, что сказать.

- Революция для человека или человек для революции?

- Не для человека вообще! Для армянина, для ванца.

- Ванец, по-твоему, не человек?

- Нет, ванец это ванец. Что такое человек вообще против ванца?

- Так не пойдет, Фанос-ага, не вали все в одну кучу, - сник Ованес-ага.

- Вали или не вали...

- Не хочешь отвечать, я отвечу: революция, или национальное движение, или называй как хочешь - она для человека, для того, чтобы человек не боялся за себя, чтобы мог жить по-человечески, радоваться... Аннадн? (*)

- Аннадм (**), - понял Фанос-ага. - Эта песенка, которую ты поешь, она не Шша, ни армянину она не к лицу, ни ванцу... Песенка, которую ты поешь, она для больших народов, богатых, ничего не боящихся, единых, свободных. Аннадн?

Ованес-ага онемел. Его карты биты: это ясно; он бы охотно и с превеликой отрадой перешел сейчас на позиции Фаноса-аги и метал громы и молнии... на свою голову, а еще лучше - на голову Фаноса-аги, если бы тот стоял на его, Ованеса-аги, нынешних позициях: что ты несешь, какая такая человеческая жизнь, ты, может, не слышишь залпов и взрывов, не видишь голодных смертей, не замечаешь, что Ван на краю пропасти, о каком лучике света ты болтаешь?!

________________________
(*) Ты понял? (тур.).
(**) Я понял (тур.).

________________________

Поражение было явным, обстановка угнетала, и, чтобы рассеять ее, Ованес-ага решил угостить Фаноса-агу водкой, и, странное дело, ему почему-то неловко звать ради этого Вержине ("Вер-жин, милая..."). Хорошенькие новости, он что, боится Фаноса-агу? Кто? Ованес-ага? Фаноса-агу? Только этого недоставало. Ованес-ага не боялся ни Ишхана, ни Арама, а теперь испугался Фаноса? Да нет же, речь не о том, при чем тут страх? Может быть, он стесняется, конфузится?.. Хотя, как ни смотри, с какой стати Ованесу-аге стесняться Фаноса-аги? Зависеть он от него не зависит, тот его, слава Богу, не поит, не кормит. Ничем таким не пахнет...

Ованес-ага собрал в кулак все свое гражданское мужество, однако еще не известно, прмогло бы оно ему позвать Вержине или не помогло, но тут в дверях показалась Сатеник.

- Сатеник, хорошая моя, принеси водки, того-сего.

Не громыхай за окном пальба, могло бы почудиться, будто ничего в жизни не изменилось. Сидят себе старые друзья, пьют водку, жуют суджух да бастурму, вот-вот к ним присоединится господин Геворг, а там и Мхо с усталым добрым лицом... Войдет Симон-ага и воскликнет: "Машалла!" Мхо скажет: "Дела идут хорошо", а Ованес-ага с утра отправится на базар.

Никого и ничего не осталось: ни Геворга, ни деревни, ни Мхо, ни магазина, ни Симона-аги, остались лишь умирающий с голоду и воюющий Ван да зарытый под грушевым деревом кувшин. И все.

- Выпьем, Ованес-ага, за наш отверженный Ван и его достойных...

Фанос-ага недоговорил. Вместо господина Геворга, Мхо и Симона-аги в дверях появились деловые и озабоченные люди, члены комиссии по сбору пожертвований. Они просили муку и убойную скотину.

- Скота у меня нет, - покачал головой Ованес-ага, - мой скот остался в деревне. Работника Усепа и белого осла забрал Симон Овивян, они в строительном отряде. Муки? Сколько чувалов?

- Хотя бы сорок...

- Берите вдвое больше... за упокой души моих погибших братьев.

- Премного благодарны, Ованес-ага, мы доложим кому надо.

Откинулась маленькая дверца вместительного мучного лари Наполнились, рядком выстроились в повозке мешки. Повозки отъехали.

Комиссия по сбору пожертвований постучалась к Юсянам.

- Теперь-то ты понял, до чего мы дошли? - спросил Фанос-ага, когда Ованес-ага, вытирая лоб красным платком, вернулся Ц нему.

- Я, по-твоему, только сейчас понял? - буркнул Ованес-ага.

- Так ли, нет ли, ты продлил жизнь Вана на несколько часов.

- На несколько часов?

- А ты как думал? Тысячи и тысячи беженцев, бойцы, раненые... Ну, давай выпьем...

Раскроем секрет: когда пришла комиссия, Фанос-ага не только не двинулся с места, но и успел опрокинуть в отсутствие Ованеса-аги стопку-другую. От налета комиссии по сбору пожертвований он был застрахован: комиссия, он это знал, собирает только провизию, а припасов Фаноса-аги хватит ему самому на месяц, от силы на два, не больше, святое Знамение варагское свидетель... Есть у него дома сколько-то ковров, что да, то да, хотите постелите под ноги Екаряну или его бойцам, пусть воюют как надо... Звонкую монету он тоже может дать, но у кого ты осажденном городе хоть что-нибудь получишь на золото?

- Выпить-то мы выпьем, но... положение, Фанос-ага, тяжелое" Пребывавший, как мы знаем, в приподнятом настроении Фанос-ага пропел в ответ высоким фальцетом:

- О, преданный друг разбитых сердец!..

"Стойкий он человек, - думает Ованес-ага, - его и смерть не возьмет".

- Пой, пой, соловей,

- поет Фанос-ага, вызывая в Ованесе-аге добрую зависть.

Но вот песня завершена, и два достойных ванца допивают водку до донышка.

- Конец? - спрашивает занятый своими мыслями Ованес-ага.

- Конца не знаю ни я, ни Арменак Екарян, одному Богу ведомо, чем все это кончится. Если Дядюшка не поспеет, нам не выдюжить. Что такое турок против русского? Господи, приумножь силу и мужество наших воинов, приблизь приход Дядюшки.

- Аминь. Хорошо сказано, - поддакивает другу Ованес-ага. - Говорят, у Дядюшки и армянские отряды есть.

- Какая же война без армян? Армяне добровольцами записались.

И тут произошло нечто странное: нам не хотелось бы заниматься психологическими изысками и анализом, мы скверно плаваем, и это глубокое и бездонное, чистое и вместе мутное море, имя которому Ованес Мурадханян, - это море нам не по плечу, посему удовлетворимся констатацией потрясающего, да-да, потрясающего факта. И только.

Дело в том, что, когда Фанос-ага с чувством пел трогательную песню о соловье, добром, красивом и бескорыстном друге человека, а Ованес-ага покачивался в туманных переливах песни, а также и водочных паров, на кухне появились Сатеник и Вержи-не, почти неслышно пересекли ее и вышли. Ованес-ага смотрел им вслед округленными глазами: он впервые видел их вместе, таких далеких от всех и таких близких друг другу. В горле Ованеса-аги застрял ком. Он хотел что-то сказать, но поперхнулся, хотел глубоко вздохнуть - не удалось, и он неожиданно разрыдался. Ошеломленный Фанос-ага только и узрел, как по лицу друга градом льются слезы и застревают в усах; усы сырели на глазах.

- Ованес-ага, что с тобой?! - воскликнул Фанос-ага, обняв крепкие плечи старого друга. - Примерещилось что или умом тронулся?

- Ничего, ничего, - сказал Ованес-ага, вытирая красным своим платком глаза и усы и по-ребячьи шмыгая носом. - Я и сам не пойму... мать, Амбарцум, Геворг, Мхо...

- Нельзя так, Ованес-ага, нельзя. Человек на то и человек, чтобы привыкать к невзгодам и пересиливать их, недаром же поется:

Я среди бурных волн
С надеждой не простился...

х х х

Однажды, когда Фанос-ага еще раз навестил старинного друга, когда ополовинили бутылку водки, когда обсудили едва ли не дсе, связанное с тяжелейшей ситуацией в городе, когда Фанос-ага, дабы испытать любовь и дружбу Ованеса-аги, попросил у него два мешка муки и получил неопределенный ответ, когда Ованес-ага решил раскрыть Библию и показать поразительные слова ("...сегодня мы есть, завтра нас нет, да не умрет человек в невежестве..."), когда...

- Ничего не замечаешь, Ованес-ага? - внезапно спросил Фа-нос-ага.

- Нет, а что?

- Пальба прекратилась.

Взбаламученный выпивкой и беседой, Ованес-ага не заметил этого важного обстоятельства и теперь навострил уши.

- Сегодня уже с утра только постреливали изредка, а сейчас и того нет, - сказал Фанос-ага и добавил: - Дурной признак.

- А что тут дурного? - пожелал разобраться Ованес-ага.

- Турки собираются атаковать по всему фронту. Готовятся.

- Быть того не может.

- Почему это не может? Не тысячу же лет им с нами воевать...

- До сих пор, стало быть, они не по всему фронту атаковали, черт бы их драл? - обозлился Ованес-ага.

- До сих пор шли разрозненные бои.

- Ничего не соображаю, - помотал головой Ованес-ага.

В эту минуту в дверях показался господин Сет. На его лице блуждала странная улыбка; он медленно приблизился к двум друзьям и спросил:

- Ничего не слыхали?

- Атака по всему фронту? - словно пружиной подброшенный, вскочил с места Фанос-ага.

- Какая атака? Турки бежали.

Ованес-ага не шелохнулся. Молнией мелькнула в мозгу мысль: надо откопать зарытый под грушевым деревом кувшин и занести в дом.

- Хочешь сказать, армяне победили? - медленно приподымаясь, вымолвил он наконец.

- Выстояли, - уточнил господин Сет, поправляя феску. - К городу подходит русская армия и армянские отряды. Нет больше синего Ванского моря, море побелело. Мы продержались...

- Море-то отчего побелело? - струхнул Фанос-ага.

- От атаки по всему фронту, - съехидничал Ованес-ага, однако же и сам призадумался: что с морем?

- От парусов. Турки на парусниках бегут в Битлис.

- Турки - в Битлис, армяне - в Тифлис, - вырвалось у Ованееа-аги.

- Что армяне забыли в Тифлисе? - забеспокоился Фанос-ага.

- Это я так, рифмы ради, - пояснил Ованес-ага и крикнул: - Сатеник, эй, Сатеник! - Потом повернулся к Фаносу-аге: - Сколько тебе чувалов муки?

Фанос-ага промолчал, а Сатеник не заставила себя долго ждать.

- Принеси-ка мне одеться. Сколько, говоришь, чувалов? - переспросил он Фаноса-агу.

- Да оставь ты эту муку, нашел время, - увильнул от ответа Фанос-ага.

Сатеник стояла в растерянности. Она старалась по лицам гостей разобрать, что означает странный приказ мужа. Гости улыбались.

- Скажи толком, что стряслось, - отчаявшись угадать что-либо, потребовала Сатеник.

- Принеси мне, хорошая моя, одежду, - ласково повторил Ованес-ага. - Турки бежали.

2

Как скакун, отвыкший взаперти, в темной конюшне, от света и вырвавшийся наконец на волю, становится на дыбы, и косит приученными к мраку глазами на ослепительное солнце, и вбирает раздутыми ноздрями свежий хмельной воздух, так и Ван, свободный Ван дыбится с непривычки и гремит радостными кличами.

Как отсеченная на небесной бойне, вся в крови, голова, солнце безуспешно ищет, куда бы ему нырнуть, а белые парусники скользят и скользят на запад, чтобы небо окропило и освятило их и кровью, и последними солнечными лучами. На запад, на запад! .

Третьего мая 1915 года умолкли пушки и винтовки, не свистят и не ранят никого пули, а воздух наполнен не грохотом взрывов, но безудержными кликами: плач, здравицы, песни, соболезнования; народ стекается отовсюду к штабу, чтобы лишний раз услышать то, о чем все уже слышали, и утвердиться в том, что твердо знают, чтобы пощупать чудо руками.

Новая волна прокатывается по ликующим садам - отныне не господствует над городом оружейный склад на высоте Топрак-Кале, чьи пушки и пулеметы еще вчера затапливали улицы Вана огнем и страхом.

Бодрый, улыбающийся выходит из штаба Екарян; глядя на огромную толпу, он щурится, будто глядит на солнце. Пытаясь перекричать шум, он громким, надсадным голосом объявляет что-то, но народ и без того знает, о чем он может сказать.

- Да здравствует свободный Ван! - раздается из толпы.

- Да здравствует наш свободный Ван! - надрываются женщины и дети.

Здесь же и бойцы; прежде оружие в их руках говорило о постоянной готовности к схватке, а сейчас они держат его вроде бы для виду. Здесь и отряд Красного Креста, вот он в полном составе - исхудалые и как на подбор кудрявые молодые ванцы и ванки во главе с доктором Сан-Фани. Здесь и героический рабочий батальон "Амрашен" - то есть крепкий, надежный, - прямо под пулями сложивший столько стен на разрушенных позициях - этими стенами можно несколько раз опоясать весь город; амрашенцев возглавляет Симон Овивян, среди них и работник Ованеса-аги Усеп, а с ним и знакомый нам белый, впрочем сильно полинялый, осел, смахивающий на коня, или конь, смахиваюшищ на осла. Гремит духовой оркестр училища - фанфар.

- В Цитадель!

На широком, обсаженном ивами проспекте, связывающем Айгестан с Цитаделью, сходятся бойцы, оборонявшие две части города. Крепкие и непоколебимые как скалы, обросшие многодневной щетиной, ванцы обнимаются, плачут" будто дети, и раскатисто, будто гром небесный, смеются. Появляются Айк Косоян, Аро, Джанко, Михрдат Мирзаханян. Размахивая длинными руками, радостный, сияющий Мартирос-ага Марутян повествует о случаях из боевой жизни:

- Сидим за полночь на своей позиции, пьем вчетвером коньяк. Рюмка за рюмкой, дело подвигается. Налили еще по одной, чокнулись, и вдруг нагьястакан как бабахнет по нашей крыше... сыплется что-то с потолка нам на головы и, главное, в рюмки, - земля не земля, кто на это смотрит. Допили коньяк и за ружья... Я двух пушкарей на крепостной стене уложил.

- Мартирос-ага, это ты не про себя - про вардапета Езника рассказал, - добродушно бросает Михрдат.

- Какая разница! - говорит Мартирос-ага.

Все хохочут, и громче всех сам Мартирос-ага.

Под крепостью собралась большущая толпа. Библейский исполин, крепость смотрит на нее каменным взглядом и глазам своим не верит. Длинноногий, что твой страус, Арам Джанкоян карабкается вверх по крепостной стене и на самой высокой ее башенке водружает красный армянский флаг. И снова ликующее многоголосье, крики, возгласы:

- Да здравствует свободный Васпуракан!

На утес поднимается Фанос Терлемезян, сам похожий на обломок утеса. Он говорит о том, сколь величествен исторический этот чае, взывает к памяти прародителя Айка, Вардана Мамиконяна, Батюшки Хримяна и защитников Вана. Его награждают рукоплесканиями и громовыми здравицами.

Фаноса сменяет малорослый монах - не кто иной, как вардапет Езник. Он называет врагов кровожадными хищниками, охочими до падали гиенами и грифами; они, говорит он, испокон века... но, говорит он, сегодня над Ваном и Васпураканом реет орел свободы. Ван выстоял, Ван не мог не выстоять, потому что в жилах ванцев течет кровь халдеев, урартов, хеттов.

Шум, гвалт, народ взволнован, и до поздней ночи радуется и ликует победоносный Ван.

3

Воздаяние. "В саду Вана-города распустилась роза". Было время. Было же время, когда в эту пору и впрямь распускались розы, розовые розы, белые и желтые, и пьянящий запах майорана стоял в воздухе, как запах ладана в церкви. Было времечко... Розы-то цветут и сейчас, что ж это за весна без роз, да никто на них не смотрит, ну а розы возьми и рассердись, они не терпят, когда к ним равнодушны и невнимательны, осерчали розы, и не оттого ли они раскраснелись пуще прежнего?

Что случилось, Ван, что с тобою, мой прекрасный и печальный? Хочешь верь, хочешь не верь, а турок-то в Ване нет, нету Джевдеда, нету Агьяга. Турецкие дома - богатые и нищие, учрежденческие конторы и оружейные склады, вчера еще наводившие ужас, - все они сегодня пусты. Но шесть вилайетов сейчас, в эту минуту попраны и растоптаны. Беспощадно, без разбору предаются мечу мать и дитя, работник и хозяин. Сотни тысяч людей - их убивают и грабят, изгоняют из дому, гонят на чужбину, чтобы уничтожить где-нибудь на приволье полей, в ущельях и теснинах, чтобы в городах не смердело, чтобы чума не пожрала кровожадные, смерть и разруху сеющие орды. А ты, Ван, свободен. Да здравствует же свобода - ныне и присно и во веки веков!

Удивительное дело. В селах и городах - церкви в любом местечке - монастыри и святилища, на глазах у всемогущего и всевидящего столько злодейств и смертоубийств - и хоть бы что. Нет, предсмертные стоны миллионов жертв не достигают его слуха, и ноздри его не обоняют запаха крови, и дым испепеленных градов и весей не дотягивается до его длинной седой библейской бороды.

Никто не видел Миграна Манасеряна, и, стегая прутиком .и по правому, то по левому сапогу, он с оглядкой проник в до" очередного турка.

Дом с надстройкой. Мигран обошел комнату за комнатой. Пустые сундуки, клочья шерсти и ваты, сдвинутая с места, поломанная и покореженная утварь, ветхая, громоздкая. На полу тут и та какая-то рвань, шлепанцы, в погребе - расколотые глиняные горшки, на стенах висят старые сита, крючки, во дворе - истертое седло. Сад небольшой. У колодца - помятое ведро, - веревку хозяева, должно быть, унесли.

Он закрыл за собой дверь.

Обходя брошенные дома, Мигран обследовал каждый. Он сам не заметил, как оказался в Цитадели. К дверям одного дом мучным, видимо, клеем прицеплено объявление: "Уважаемые соотечественники, дом принадлежит Акобу-аге Кандояну, не сжигайте". Мигран улыбнулся и зашагал дальше.

Обшаривая дом за домом, Мигран устал. В глубине души он покаянно упал на колени и признался себе в том, что именно гонит его от двери к двери, заставляет взбегать по лестницам, заглядывать во все углы и закутки, присматриваться к любому пуя стяку, к любой мелочи быта. Он долго простоял в одной комната на полу что-то блеснуло, он нагнулся и поднял пуговицу, сверкнувшую на свету красивую дамскую пуговицу. Неужели? Быть H может, Нана здесь и жила со своим мужем, мюдуром Айоц-Дзора Камалом? С чего он взял? Не смешно ли, увидев пуговицу oт женского платья, увлеченно полагать и предполагать? Смешно? Обутый в сапоги, он все равно почувствовал, как что-то мягко-легко коснулось его пятки. Он вздрогнул? Похоже на то. Белая домашняя кошка с разными глазами - один желтый, другой синий, - ванская кошка из турецкого дома. Мигран взял ее на pуки. Тяжелая ухоженная кошка смотрела на него, и он увидел На ну. Опустив блестящую пуговицу в карман, Мигран с кошкой на руках вышел на улицу и заспешил домой.

И Нана (так он прозвал кошку) стала бегать за ним по пятам, точь-в-точь собачонка.

В войне Мигран никоим боком не участвовал, если не считать того, что повозки комиссии по сбору пожертвований дважды останавливались у его ворот и оба раза отъезжали, доверху груженные. Драться на позициях? Одна только мысль об этом ужасала Миграна. Разумеется, заправляй боевыми действиями Арам, он явился бы к нему и приискал себе подходящую работу - писаря, кладовщика или что-нибудь в этом роде. А с Молнией Аракелом и Болгарином Григором он не был даже знаком. Прийти же с подобной просьбой к Екаряну означало подвергнуться насмешкам, издевкам, попросту говоря, опозориться. Ситуация такова, что сейчас, когда партий нет и в помине, а есть единый боевой кулак, Мигран Манасерян остался не у дел. Найдутся люди, которые, чего доброго, прихлопнут его прямо на позициях, во время боя; поди потом докажи, что тебя пристрелил армянин, а не турок.

Да, Мигран Манасерян остался не у дел.

Он приговорил себя к домашнему аресту. Еще короче, он дезертировал - он, Мигран Манасерян, завзятый дашнак, доверенный человек Арама-паши, глава айоцдзорского партийного комитета, хозяин и владелец Хекского монастыря и принадлежащих и не принадлежащих монастырю поместий. У него не было выхода. Ему сдавалось, что все до единой пули, выпущенные за неполный месяц боев, угодили ему в сердце. Особенно остро он мучился этим в самые первые дни. Мало-помалу он свыкся со своей жалкой и незавидной ролью и подробно перебирал в памяти всю свою жизнь, а перебрав и критически пересмотрев, пришел к неутешительному выводу.

Постояльцы, братья-рамкавары Амаяк и Арменак Сосояны, воевали на разных позициях и почти не бывали дома. Утром уходила и только затемно возвращалась и Кармиле: она работала в швейной мастерской. Мигран запирался в своей комнате, спускался вниз перекусить и опять забирался к себе в логово. Постель его не убирали: Кармиле была занята, что же до матери, или, как ее звали все, особенно осиротевшие внучата, что же до старшей матушки...

Сидя в углу кухни, она без конца, один за другим вязала носки, временами поднимала тяжелую от безрадостных мыслей голову к почернелым бревнам потолка:

- Господи, сотвори добро.

Старшая матушка слышит сухой кашель Миграна из верхней комнаты, путается и не знает, что ей думать. Весь Ван от мала до велика поднялся против турок, а ее Мигран носа из дому не кажет. Она очень хорошо понимает, что заставило его выбрать этот постыдный путь, но закавыка в другом: почему все вышло так, как вышло, почему должно было случиться так, а не эдак? "Будь проклят тот день!" - бормочет матушка, и спицы в ее руках мелькают быстрее прежнего.

Хоть бы он женился, думает она, будь у него жена, постеснял ся бы ее и пошел на позиции. Пускай бы его убили, мученик лучше, чем трус. Ишхан погиб, кто теперь вспоминает про ахтамарские дела? Мертвые сраму не имут, мученики попадают в сонм святых.

От прежней Кармиле тоже мало что осталось. В первый раз холодком повеяло, когда она услыхала, что Мигран сватается К дочери Мурадханяна. Не отдал Мурадханян за него дочку, ладнё, Но когда на третий день боев девушка сообразила, что Мигран заперся у себя в комнате, а воевать и не помышляет, на нее прямо-таки напал балмиш, а говоря поармянски, у нее волосы дыбом встали. По городу пустили слух, будто Мигран перед девушкой сатрмиш, то бишь хочет понравиться, но ежели по правде, Миграну сейчас никакая Кармиле не мила, в неприглядном, безвыходном своем положении он совсем шамшиш, свихнулся по нашему.

Что правда, то правда.

4

Вступление в город армянских добровольцев, а следом русской армии было торжественным и поистине потрясло. Даже "жених и невеста" - каменные глыбы у скалы Акрпа - и те, кажется, приосанились. Ваятелей в той стране не было, единственным, зато великим ваятелем оставалась там природа. Народ собрался в открытом поле, на ведущем в Шахбази большаке, где в мирное время по нескольку раз в год устраивали скачки.

Итак, народ собрался, заливается, как велит обычай, зурна, в лад ей стучит барабан, стоит в полной готовности училищный фанфар, здесь же весь оружейный завод во главе с Болгарином Григором, Словно почетный страж, замер Григор навытяжку у отлитой благодаря его предприимчивости ванской пушки, первой и последней.

Вдали, под Шахбази, заклубилась на большаке пыль. Стало быть... Взбудораженный народ смотрит во все глаза, и вот наконец показываются всадники, доносится топот копыт. Появляются первые ласточки. Это Хечо, и вооруженный священник-армянин, и доброволец лет пятнадцати, и русский полковник; за ними едут конные отряды.

Навстречу отрядам выходят Арам, Екарян, Аракел, Григор, спешившийся русский полковник, Хечо, вооруженный священник, и в минуту первых объятий мощно вступает оркестр, грохочет пушка, толпа в едином порыве кричит "ура", поднимается невообразимый шум, и кажется, будто скалы движутся, а "жених и невеста" крепче прижимаются друг к дружке. Полковник и Хечо пожимают руку Араму, поздравляют с победой, со спасением Вана.

- Ван спасли ванцы и ванец, - говорит Арам. - Вот они, ванцы, - обводив он рукой собравшихся, - а вот глава военного командования ванец Арменак Екарян.

Священник-армянин воздевает руку и благословляет народ, солдаты строем маршируют вперед, а за ними, не забыв и пушку, с честью исполнившую свой долг, - люди, люди, люди; вот колонны солдат входят в Айгестан, где по обе стороны главного проспекта сгрудились мужчины и женщины, а на ивы вскарабкались сотни ребятишек, ванцы радостно встречают армию-освободительницу, ванцы ликуют и торжествуют.

Так это было.

Акоб-ага Кандоян не смог сдержать слез, и схватил Ованеса-агу за руку, и хрипло сказал:

- Час-то какой, а?!

Ованес-ага решил, что Акоб-ага спрашивает про время, полез было в карман и потянул за цепочку свой хронометр, но тут Акоб-ага внес ясность:

- Незабываемый час армянской истории! И утер слезы платком.

Ванское правительство.

Высокая честь принять в свои стены правительство Вана выпала Доминиканскому училищу армян-католиков. По свидетельству историографов, которое, кстати, соответствует действительности, это двухэтажное, с длинными балконами здание находилось на оживленном широком проспекте, шедшем от Города к взорванному армянами оружейному складу Гамуда-аги. Дабы еще точнее определить местонахождение этого здания, добавим, что оно стояло на перекрестке улиц Санди-Похан и многократно помянутой Хач-Похан, на восточной его стороне.

Довольно. Впоследствии историографы подробнейшим образом описали каждую деталь бывшего Доминиканского училища армян-католиков, а затем дома ванского правительства. Они даже подсчитали, из скольких ступеней состояла лестница, которая вела на второй этаж, и отметили: "Пятнадцатая ступень была не вполне ровной, чего, однако, человек с обычным зрением мог и не увидеть".

Когда ванцы прочитали вывешенный на стенах школ и церквей приказ генерал-майора императорской армии Николаева "О назначении российского армянина Арама губернатором города Вана", то сочли это назначение и естественным, и разумным.

- Почему, дорогой? Что, больше и людей нет? Ван - ванцам!

- Арам все ж таки революционер, а сюда нужен человек государственного склада... Не станем трогать Екаряна, Екарян - боец, воин. Губернатором должен быть человек наподобие Аветиса Терзибашяна.

- Мукаэл-ага, в приказе ясно указано: российский армянин Арам. В городе, занятом русской армией, на высшую должность надо назначить либо русского, либо армянина из России. Очень естественно и разумно...

По-моему, убедительно. Назначение Арама стало мало-помалу и естественным и разумным, но прежде всего логичным.

В правительственном этом здании, сказать короче - в губернаторстве, расположились вновь созданные отделы:

полиции,
судопроизводства,
сельского хозяйства,
по делам беженцев,
градоуправления.

Учредили даже тюрьму, под которую выделили один из подвалов того же здания. Но тут губернаторство столкнулось с непредвиденными трудностями: никто не хотел идти в начальники тюрьмы.

Ванское самоуправление, ванское правительство!

С утра до позднего вечера во дворе губернаторства толпились крестьяне и горожане. Все отделы работали с полной нагрузкой. Став губернатором, Арам понял: распределяя государственный должности, надобно отрешиться от узкопартийного подхода, который может привести к самым ужасным последствиям, - а поняв, только так и поступал. "Поумнел", - посмеивались рамкавары. "Потерял революционный дух", - ворчали дашнаки.

Однажды, когда до Арама дошли первые невнятные слухи об отступлении и он мрачнее тучи просматривал в своем кабинете докладные записки о брошенных турками домах и садах, в дверях показался Мигран Манасерян.

- Что новенького, Мигран? - подняв голову, спросил губернатор; можно было подумать, они только вчера расстались. Мигран решился:

- Господин Арам, прикажете мне заниматься монастырем?

"Святая простота! - изумился про себя Арам, внимательно разглядывая осунувшееся лицо Миграна. - Обрадуем человека, хотя бы денька на два..."

- Что за вопрос? - бодро сказал Арам. - Монастырь как был твоим, так и остался, занимайся обычными делами.

Мигран поблагодарил и выбежал, окрыленный, из кабинета. Он спешил домой. У себя в комнате он запер Нану, не то увязалась бы за ним. Нана встретила его, всячески выказывая свою любовь. Мигран воодушевленно рассказал матери о разговоре с Арамом. Старшая матушка слушала и радовалась радостью сына, но, оставшись одна, недоверчиво покачала головой. "Чертовщина какая-то", - подумала она. Хотелось от всего этого отвлечься, развеяться, и она сказала:

- Нана, черная твоя душа, иди поешь.

Кошка примчалась на зов, как послушная невестка.

5

В поднятой высоко над Айгестаном мансарде сидел на дорогом ковре Ованес-ага и, откинувшись на мягкие подушки, курил, как обычно, наргиле. Над садами сияло солнце еще только набирающего силу лета. Солнечные лучи падали на треугольные, чуть удлиненные хрустальные подвески крупной люстры и всеми цветами радуги отражались на стенах мансарды. Коснись пальцем люстры, она качнется, а вместе с нею качнутся и заиграют на стене осколки радуги.

День ото дня налаживалась в Ване жизнь, постепенно входила в обычную колею и жизнь Ованеса-аги. Беженцы разбрелись по деревням. Принеся Господу две жертвы, айсоры освободили хлев Ованеса-аги. Вержине и Сатеник вскопали и засеяли грядки, вычистили и помыли скамейку в розарии. Свободно вздохнул Усеп, а заодно с ним и белый осел. На заднем дворе давно уже без толку стояла прикатившая из деревни да так и не воротившаяся туда телега. Не год и не два назад Мхо приехал на ней из Эр-манца, оставил у брата, а сам купил новую. Теперь Ованес-ага не в силах смотреть на эту телегу: вспоминает несчастного Мхо, его семью, вспоминает Эрманц и еще почему-то мать.

- Убери эту колымагу с глаз долой! - приказал он Усепу.

- Как убрать-то? - растерялся Усеп.

- Сломай, сожги, видеть ее не могу! - твердил свое Ованес-ага.

Усеп - человек деревенский, чему-чему, а такому добру он цену знал; оттащил телегу под навес, забросал сеном, и Ованес-ага больше ее не видел.

Лия и Сурен привели в порядок цветник в переднем дворе. Что до мансарды, то пули продырявили в нескольких местах ее дощатые стены. Сурен предложил заделать отверстия, Ованес-ага не согласился:

- Пускай свежий воздух идет...

Среди множества больших и малых забот труднее всего был решить одну - как быть с Вержине?

На третий или четвертый день после того, как бои окончились, Вержине, подав Ованесу-аге кофе, опустилась перед ним на колени и со слезами на глазах спросила:

- Мне уйти, господин?

- Куда? - вопросом ответил Ованес-ага, прекрасно все понимая.

- К себе.

- Очень хочешь уйти? - спросил Ованес-ага.

- Совсем не хочу.

Ованес-ага вспомнил Геворга, выдохнул что-то вроде "Эх..." и сказал:

- Я тоже хочу, чтобы ты у нас осталась... Жизнь у тебя не сложилась, ничего хорошего ты не видела. Но воля твоя, никто тебя силком тут не держит, и никто не гонит. Постарайся только прийтись по душе Сатеник... Живи, посмотрим, чем эта заваруха кончится.

Вержине молча ушла. Ованесу-аге ни к чему было учить ее уму-разуму. Едва переступив порог их дома, она старалась угодить Сатеник: называла ее не иначе как Сатеник-ханум, взвалила на себя всю тяжелую работу, вела себя так, чтобы не раздражать ее.

Вечером того же дня, когда супруги остались одни, Сатени спросила:

- Вержине тебе ничего не говорила?

- Нет, а что? - как можно равнодушнее отозвался он.

- А мне сказала: поговорила, мол, с тобой, ты не против...

- Не против чего? - напружинился Ованес-ага.

- Она хочет уйти к себе.

Вот тут Ованес-ага все вспомнил:

- Ах да, она что-то говорила... голова кругом идет, столько хлопот. Если рассудить по справедливости, она может и уйти - война кончилась, у каждого свой дом.

- Какой еще дом? - разволновалась Сатеник. - Курам на смех такой дом... пускай остается у нас. Чем ей здесь плохо? Меня тоже пожалеть надо, на части разрываюсь.

- Не знаю, - вытер Ованес-ага лоб и набросил носовой платок на плечо, - договоритесь между собой сами, я в женские дела не вмешиваюсь.

- Это не разговор, - возмутилась Сатеник-ханум. - Ты в доме хозяин, ты и скажи свое слово: так и так, оставайся! По правде говоря, не больно-то она приятная, но работает за двоих...

И теперь, разглядывая осколки радуги на стене, Ованес-ага курит неизменное свое наргиле. Курит и думает: скажи ему кто-нибудь месяца два назад - послушай, дескать, через два месяца не будет у тебя ни Мхо, ни Геворга, ни магазина, ни Эрманца, по дороге в Город турки зарежут Симона-агу, а ты засядешь в своей мансарде и будешь покуривать наргиле, - скажи ему кто такое, он бы ответил: убирайся, негодяй, я, по-твоему, зверь бесчувственный - после стольких несчастий наргиле курить?! Случись такое, я в море утоплюсь, кормом для рыб стану, вассалам!

Ованес-ага так и ответил бы, но вон как оно обернулось: все верно, после стольких несчастий сидит он себе и посасывает наргиле. Правильно говорят: что вынесет человек, того и собаке не вынести. Никаких планов у Ованеса-аги покамест нет, он не пошел в город поглядеть на сожженный рынок и на свой магазин. Ованес-ага и не помышляет его восстанавливать, пускай такими делами занимается Фанос-ага. Что до него, то он, пожалуй, на денек-другой съездит в Эрманц проведать, что там посеяли осенью и стоит ли овчинка выделки.

У Ованеса-аги есть планы, но это иные планы, основательные, с дальним прицелом.

После прихода Дядюшки город буквально завален русским сахаром, мылом, всевозможным куревом. Появились русские медные и серебряные деньги, ассигнации и даже золото. Сет утверждает, что турецкие золотые дороже русских. Ованес-ага частенько прогуливается по саду. Он проходит мимо того грушевого дерева, смотрит туда и чувствует в себе прилив сил и энергии, чувствует себя всемогущим. Из России, кроме прочего, получили еще и новые шапки, которые называются то ли кепи, то ли что-то в этом роде. Все подряд забросили фески и напялили на себя кепи. Ованес-ага понимает все, но этого, хоть убей, не понимает. Ванец без фески не ванец! Нет, Ованес-ага скорее откажется от головы, чем от фески.

Со двора доносится песня про розу, которая распустилась в саду. Это Лия поет, снедаемая грустью Лия:

Чья ты, красавица, косы густые, плечи покаты?
Знает весь мир, весь белый свет знает: моя ты...

"Хорошая песня, - думает Ованес-ага, - это ж надо уметь так увязывать слова, как Петрос Дурьян, как Гевонд Алишан... "Утишься боль и душа, о знайте же, я еще жив..." Машалла, Дурьян, машалла..."

Неизвестно к чему привели бы Ованеса-агу его литературоведческие штудии, если бы со двора не донесся голос Акоба-аги Кандояна: Акоб-ага спрашивал Ованеса-агу. Через минуту на лестнице послышались шаги.

- Машалла! - воскликнул Акоб-ага, появившись в дверях. - Машалла! Голубку спросили, где милей всего на свете, ответила: у меня в гнездышке... Хорошим делом ты занят.

Уточним, что Акоб-ага, также не лишенный таланта увязывать слова, заменил собаку - "собаку спросили" - на голубку. Не знаем, известен ли был Ованесу-аге подлинник басни, но будь он даже ему известен, хозяин мансарды наверняка почувствовал бы себя польщенным: не каждый наделен силой, могущей перекраивать на новый лад неуязвимую или непреложную народную мудрость.

Так полагаем мы, но, по-видимому, Ованес-ага не разделял наших взглядов и потому с кислой миной на лице сказал:

- Иная пословица подходит тому, кто ее говорит, а не кто слушает.

Акоб-ага не растерялся.

- Если бы так! - воскликнул он. - Если бы так! Тебе ли не знать, Ованес-ага, - я человек бездомный. Конурой, где я живу, собака бы погнушалась. Присмотрел я себе дом одного турка, так наши градоправители хотят его у меня отнять... И это человеколюбие?

- Садись, Акоб-ага, садись, - смягчился Ованес-ага, отнюдь, как мы не раз убеждались, не обделенный человеколюбием. Он встал, выглянул из окна и позвал: - Вержин! Сатеник! Лия!

И уселся на место. Устроившись напротив, Акоб-ага вытащил из кармана четки.

Вошла расцветшая, что твоя роза, Вержине.

- Вержин, милая, кофе.

- Осталась у тебя? - безразлично (почти безразлично!) спросил Акоб-ага, когда Вержине удалилась, увлекая за собою его взгляд.

- Сатеник ее не отпустила, - так же безразлично ответил Ованес-ага и зевнул.

- В суматошное время мы живем, скажу я тебе, Ованес-ага. Знаешь Миграна Бдодяна? Перебивался с хлеба на воду, а теперь... Если есть в Ване семь богачей, один из них этот Мигран. Чем он только не разжился в турецких домах: и тебе ковры старинные, и посуда дорогая, и браслеты золотые, серьги, кольца, перстни...

- Говори, да не заговаривайся, - прервал его Ованес-ага.

- Что я такого сказал? - удивился Акоб-ага.

- То! Ты ведь не младенец, какой дурной турок бросит в доме золотой браслет, серьги, кольца - приходи, Мигран Бдодян, да клади в карман! Коли есть у него мозги, наденет браслет на руку, кольцо на палец, нацепит серьги, тогда и сбежит.

Акоб-ага не подумал об этом, но не отступать же.

- Чудак ты, Ованес-ага. По-твоему выходит, будто турчанка на "Старых богов" собиралась: на руку - браслет, в уши - серьги, на палец - кольцо. В этом переполохе, в этой неразберихе до того ли было? Все бросили и сбежали.

- Согласен, - уступил Ованес-ага, - продолжай.

- Я вот о чем толкую: много бедняков сейчас разбогатело - и вещи у них, и дома, и сады. Плохо ли это? Чем зажиточней ванец, тем лучше Вану, тем больше нам чести. Скажешь, наймалазм, мне-то что?

- Нет, не скажу наймалазм, - уверил собеседника Ованес-ага.

- Умного человека сейчас видно. Из-за этого наймалазм мы и так уже горя хлебнули. Если каждый будет твердить: мне-то что, меня это не касается, Ван станет не Ван, а Содом и Гоморра.

- Верно мыслишь, - одобрил Ованес-ага.

- Тогда еще вопрос: имею я право обзавестись домом? Ованес-ага промолчал.

Вошла Вержине с чашками дымящегося кофе. Акоб-ага взял чашку и, норовя поймать взгляд Вержине, повысил голос:

- Имею я право положить конец своему одиночеству, обзавестись домом, семьей? Годы-то мои идут; думают об этом наши градоправители?

- Думают ли градоправители? - эхом отозвался Ованес-ага и сообразил: "Что-то у него на уме..."

Хотя, коротая свои дни один как перст, Акоб-ага Кандоян ничего в жизни не добился и заполыхай в его жилище, которое сам он называл конурой, пожар, там бы и горелым-то не запахло, он тем не менее не был лишен деловой смекалки и хватки, присущей его землякам. О нет, Акоб-ага не из тех, кто строит дом на песке. Коль скоро он решился прийти к Ованесу-аге и затеять этот разговор, да так, чтобы и Вержине слышала, как он озабо-чен, как жаждет завести семью, то ни на волос не надо сомневаться: у него достаточно резонов надеяться, что его дело увенчается успехом, то бишь он, Акоб-ага, обвенчается. "Разве есть у Акоба-аги резоны, о которых мы не знаем?" - недоуменно спросит читатель. Отрешимся от наивности и не будем недооценивать или, хуже того, приравнивать к полному нулю возможности Акоба-аги. Представьте себе, читатель, Акоб-ага знает немало такого, чего мы с вами не знаем. Ну, к примеру, знаем ли мы, что произошло между ним и Вержине, когда он, Акоб-ага, согласно воле и просьбе Ованеса-аги ходил за овдовевшей Вержине, торжественно привел ее в дом Ованеса-аги и сказал: "Вот и мы. Встречайте гостью!"?

Отправляясь в тот знаменательный день выполнять свою историческую миссию, Акоб-ага полагал увидеть согбенную под бременем горя вдову и сложил про себя краткую речь, дабы утешить несчастную. Безопасности ради он выбрал дорогу через сады, вошел в убогую комнату Вержине без стука и, как и предполагал, застал ее согбенной, но не под бременем горя. Просто она согнулась над старым сундуком и что-то там перебирала. Стояла Вержине босиком. Когда она выпрямилась и подняла на нежданного гостя большие спокойные глаза, когда вместо изможденной тяжкими муками вдовы Акоб-ага увидел перед собою женщину-искусительницу и в голове у него мигом зароились грешные мысли, его утешительная речь в мгновение ока бесследно улетучилась и он громко сказал:

- Я за тобой, пойдем.

- Куда? - в дьявольской усмешке растягивая рот, спросила Вержине.

- Ко мне, - не устами, но сердцем сказал Акоб-ага. "И этот петух общипанный туда же", - подумала Вержине и грустно сказала:

- Эх, Акоб-ага, был бы у тебя дом, ты бы и взял меня к себе.

В душе Акоба-аги что-то надломилось и упало. Но он подавил в себе соблазн и скрепя сердце сообщил Вержине волю Ованеса-аги. Глаза вдовушки радостно заблестели, а Акоб-ага опечалился.

Вслед за тем Вержине, словно нарочно не считаясь с присутствием Акоба-аги (сам Акоб-ага объяснил это по-иному, в свою пользу: "Хочет понравиться, хочет приворожить..."), - так вот Вержине что-то сняла с себя, что-то надела, собрала на скорую руку кой-какую одежонку, завязала узелок, заперла дверь, и они пустились в путь через сады.

Как и каждый год, без оглядки на войну или людские заботы, сады зеленели, распускались, расцветали. И старики со старухами те тоже без оглядки на войну копали и перекапывали землю, сеяли зелень, сажали разные цветы. Искупанная и распаренная, теплая и нежная, как запеленатое в простынки детское тельце, земля благоухала. Сердце Акоба-аги преисполнилось необъяснимой и объяснимой легче легкого тоской. Конечно, такое могло случиться только единожды в тысячелетие, именно тогда, когда Акоб-ага шел ванскими садами с красивой вдовушкой. Почему бы в первый, а может, и в последний раз в жизни не раскрыть сердце перед благоуханной, как этот сад, Вержине, не сказать ей нежданных, небывалых, неслыханных слов, чтобы пораженная Вержине так и села на виноградный холмик, а Акоб-ага, бросив клюку в траву, преклонил перед нею колени и ткнулся в ее колени уже седыми своими усами? Все бы хорошо, но эта варварская стрельба! Не будь ее и воцарись подобающая этой минуте торжественная тишина, в которой звучали бы лишь песни птах да соловьиные трели, Акоб-ага сотворил бы чудеса. Да разве расслышит кто сквозь этот грохот сердечное, душевное слово?! Акоб-ага то и дело приотставал, чтобы полюбоваться Вержине сзади, а когда они миновали половину пути, все ж таки сказал:

- Давай прикинем. Будь у меня дом, кров, ты бы за меня не пошла?

Вержине витала далеко-далеко: она рисовала в уме будущую свою жизнь. Объясняя ее молчание исключительно стыдливостью, Акоб-ага не преминул помочь ей:

- Плохо было бы?

- Вовсе нет, - ответила Вержине не столько Акобу-аге, сколько своим мыслям. - Вовсе нет, - повторила она и пошла так резво, что Акоб-ага едва поспевал за ней.

О нет, Акоб-ага был не из тех, кто берется за дело с бухты-барахты, не из тех, кто возводит дом на песке; не имея на то никаких резонов, он не явился бы к Ованесу-аге и не стал бы обсуждать важный этот вопрос так, чтобы Вержине его слышала.

- А что градоправители? - принимая из рук Вержине чашку кофе, развивал дерзкие свои замыслы Акоб-ага. - Градоправители решили прибрать все дома к рукам...

- Стало быть, женитьбе крышка? - огорчился Ованес-ага.

- Почему крышка? Это верно, дома у меня нет, но я ведь не какой-нибудь там безродный, приблудный. Юрист господин Грант Галикян сказал: нам, говорит, известно, господин Кандоян, что ты, говорит, решил положить конец отшельнической жизни, нам известно, говорит, что ты хочешь обзавестись домом и семейством, городская управа, говорит, непременно учтет это, господин Кандоян.

- Чего ж тебе еще? - сказал Ованес-ага. - Свадебные расходы беру на себя.

Акоб-ага наикратчайшим путем вознесся на седьмое небо. Вержине взяла пустые чашки и скрылась за дверью.

Во избежание дальнейшей путаницы спешим пояснить: Ованесу-аге и в голову не приходило, что Акоб-ага не только выбрал свой будущий дом, но и решил, кого привести туда хозяйкой... Что же до Акоба-аги, то ему показалось, будто Вержине шепнула на ушко Сатеник, а Сатеник - Ованесу-аге: мол, Акоб-ага, или, как сказал (по словам Акоба-аги, конечно) юрист Грант Галикян, господин Кандоян, имеет серьезные намерения относительно Вержине. Между тем Вержине вообще не видела в Акобе-аге мужчину: она скорее поверила бы в жениховство каменного жениха из Акрпы, чем в жениховство Кандо.

Беседа потекла дальше и коснулась деятельности армянского правительства и городских будней.

- Телохранители Арама приуныли, - говорит Акоб-ага. - И сказать по правде, не зря.

- А что такое? - интересуется Ованес-ага.

- Ну как же! - в сердцах, будто он и есть Арамов телохранитель, восклицает Акоб-ага. - Все бойцы сполна вознаграждены, набили себе карманы, а они день и ночь ходили за ним по пятам, даже ковра приличного не раздобыли.

- Что говорит Арам? - равнодушно спрашивает Ованес-ага.

- А что может сказать Арам? - вконец расстраивается Акоб-ага. - Арам говорит: наймалазм, зато вы, говорит, под пули не лезли, жизнью не рисковали, целы остались, всех и забот - крутились и вертелись возле меня. Наймалазм...

- А телохранители? - спрашивает Ованес-ага, почти не слыша ответа.

Да, Ованес-ага думал о другом. Он разве что вполуха слушал Акоба-агу, увлеченно сообщавшего о том, что молодые вдовы двух замученных в тюрьме гнчаков - Абраама Брутяна и Арташеса Солакяна - поклялись не выходить замуж, что Парамаза, по слухам, в Стамбуле повесили, что Арам-паша назначил Пузатика, мужа своей пламенной хозяюшки, заведовать складом губернаторства, что приехавший из Полиса скрипач Арам Аджемян скоро даст в Центральной школе благотворительный концерт в помощь голодающим, что Амбарцум Ерамян прислал из Египта, из города Каира, письмо, в котором горько сожалеет о несчастном стечении обстоятельств, не позволивших ему внести свою лепту в героическую оборону боготворимого им Вана, коим он гордится издалека. Не велика доблесть гордиться издалека - был бы человеком, не бросил бы свой боготворимый Ван, не дал бы отсюда деру, не сидел бы на берегу Нила и не проливал бы крокодиловых слез... И еще - Мигран Манасерян стащил кошку из дома айоцдзорского мюдура и принес ее к себе, а эта кошка точь-в-точь собачонка - куда он, туда и она... Доктор Ашер попросил выслать из Америки денег и хирургических инструментов для сложных операций. Не понимаю, Ованес-ага, бои кончились, раненые кто умер, кто выздоровел, какие еще сложные операции? Тот же доктор Ашер объявил, будто при Американской миссии построят завод, от которого в дома горожан по ниткам пойдет свет. Ну скажи мне на милость, дорогой, как свет пойдет по нитке? Нитка раз - и сгорит.

- Есть такой свет, есть, - очнулся от своих раздумий Ованес-ага. - Мне Симон-ага, земля ему пухом, рассказывал. Как бишь называется?.. Да, электрик. Симон-ага видел в Стамбуле. И в Ване, кажется, есть что-то такое, напротив Центральной школы, люди говорят: огненная мельница.

- Что такое нитка и какой от нитки свет?! Ты же серьезный человек, Ованес-ага, а веришь всяким небылицам, - кипятился Акоб-ага.

- Наука не вранье и не небылица, наука - это наука... Словом, еду на днях в Стамбул, увижу все своими глазами, вернусь - расскажу.

- О! - поразился Акоб-ага. - В Стамбул собираешься?

- Есть такая задумка. Или в Стамбул, или в Тифлис. Помолчали.

- До Стамбула не добраться, - заговорил Акоб-ага, - дороги нет... везде резня... В Тифлис - это да, в Тифлис можно поехать, путь свободен. Стамбул... Не успел от турка избавиться, опять к нему же? А в Тифлис зачем - по делу или так, проветриться?

- По правде говоря, есть у меня цель, - раздельно, словно отщелкивая костяшки на счетах, произнес Ованес-ага. - Сколько я знаю, Тифлис большой торговый город. Съезжу, пригляжусь. Всякое дело любит, чтобы его совершенствовали.

Вот где блуждали мысли Ованеса-аги. Он не из тех, кто топчется на месте, он хочет поехать в Тифлис, изучить коммерческую жизнь и постановку торговли в большом городе, установить связи с крупными негоциантами, чтобы получать и продавать такие товары, каких Ван покамест не видывал и о каких даже не мечтал. Для начала капитал у него есть, свидетель тому - разлапистое грушевое дерево. Чтобы обрабатывать земли в Эрманце, он найдет верных айсоров, поставит вместо Мхо человека присматривать за деревенскими делами. Построит дачу в Артамете... Осла не продаст - глядишь, и пригодится. Однако ему позарез нужен собственный выезд, чтобы в летний зной добираться до Артамета, а оттуда домой. И надо выдавать замуж Лию, а Сурена послать в Тифлис учиться. Дома останется один Востаник, чье настоящее имя - Мурад. Пока все называют его Востаником, но скоро Востаник станет Мурадом Мурадханяном. Недурно? И о Вержине надо подумать, определить ее к миссионерам, пускай выучится рукоделью, а там и подходящего жениха приищем... э-э, забот полон рот, дел непочатый край, а он, Ованес-ага, один, попробуй выдюжи.

- Кофейня "Ширак" открылась, - выдает новость за новостью Акоб-ага. - Приходят русские казаки, садятся и требуют водки. Для них ее там всегда держат.

- И платят?

- Сколько скажешь, столько и выложат.

- Это хорошо.

- Русские народ щедрый.

- Славно, славно, - радуется Ованес-ага. - Когда народ щедрый, торговля идет вовсю.

- Как же иначе-то? Если покупатель скуп, плакала твоя коммерция.

- Э-э, мир изменился, - прищурился Ованес-ага - словно бы затем, чтобы получше разглядеть происшедшие в мире перемены. - На Стамбуле ставим крест, теперь нам иметь дело с Тифлисом, Москвой, Петербургом...

- Хорошо знаешь русские города, - заметил Акоб-ага.

- И столько-то не знать? - усмехнулся Ованес-ага и вспомнил, что слышал эти названия от покойного Геворга, от Сета. Человек много чего на своем веку слышит - в одно ухо влетит, в другое вылетит, а ты слушай и мотай на ус, как Ованес-ага, так-то вот... "

Узнав, что турки бежали, Ованес-ага рифмы ради сказал: "Турки - в Битлис, армяне - в Тифлис". Теперь чуточку изменим: Джевдед - в Битлис, Ованес-ага - в Тифлис... Эх-эх-эх, почем человеку знать, что с ним станется...

- Как, говоришь, называют тот свет, который идет по нитке? - с откровенной насмешкой спросил Акоб-ага.

- Электрик.

- А знаешь, что такое отонобиль?

- Нет. Что это?

- То-то же. Своими глазами видел на Санди-Похане - тут я, а тут отонобиль, - сказал Акоб-ага, кивнув на стоящий в углу высокий стол с четырехрогим подсвечником. - Который управлял, тот сидел впереди, а позади - двое военных, по-моему, русские бинбаши (*), в погонах, с крестами.

- Это что же, фаэтон?

- Сойдет вместо фаэтона. Резиновые колеса, урчит и едет без лошади, ничего.

- Слышал. Светлой памяти Симон-ага в Стамбуле ездил на таком... рассказывал.

- Умру, не сяду.

- Почему? - удивился Ованес-ага.

- Проехал, а за ним чад, копоть, да и запах вдобавок мерзкий.

Ованес-ага, который, как нам известно, был прогрессистом до мозга костей, не мог не защитить удивительного достижения науки.

- Э, - съязвил он, - ты когда в фаэтоне сидишь, от лошади не пахнет? Отонобиль! Смотри, какая в России наука!

- Не говори...

- Это хорошо, хорошо.

Трудно предполагать, какие проблемы они бы еще затронули, если бы Акоб-ага не вскочил вдруг с места - так, словно вспомнил нечто важное.

- Прости, Ованес-ага, совсем из головы вылетело. Я пойду.

- Куда ты?

- Схожу взгляну на дом.

- Хороший дом?

- Царские палаты, Ованес-ага! - улыбается Акоб-ага, закинув клюку на плечо.

________________________
(*) Тысяцкий, полковник (тур.).
________________________

- Только царицы не хватает, а? - смеется Ованес-ага.

- Что до царицы... Сам знаешь, Ованес-ага, твое слово - закон.

- Будь спокоен! - Ованес-ага встает и дружески хлопает Акоба-агу по спине. - Такую свадьбу закатим, "жених и невеста" тапажорен...

Это означало, по-видимому, прийти в ужас и не понравилось Акобу-аге: зачем каменным "жениху и невесте" ужасаться?

- Пускай не ужасаются, - поправил он, - пускай и они радуются.

- Пускай завидуют и радуются, - поставил точку Ованес-ага.

Акоб-ага вышел на улицу счастливый и окрыленный. Он имел право чувствовать себя счастливым, ибо взял быка за рога, а не... стоит ли уточнять?

Приблизительно час Ованес-ага кропотливо изучал Библию, а когда собрался вниз пообедать, пожаловал Сет.

- Ну-с, поздравляю, поздравляю! - Это было первое, что он произнес. - Хорошо задумал, правильно решил.

Про свой отъезд в Тифлис Ованес-ага говорил несколько дней назад Фаносу-аге. "Должно быть, от него и узнал", - заключил он.

- Есть у меня такая мысль, - ответил Ованес-ага. - Помозговал, взвесил и убедился: нужно. Конечно, в копеечку это влетит, но ведь и выгода немалая.

"Какая ему выгода отдавать Вержине за Кандо, да еще самому свадьбу играть?" - недоумевал господин Сет. По правде говоря, когда Акоб-ага рассказал ему давеча о своем жениховстве, он не очень-то и поверил, но, похоже, Кандо не соврал. Однако выгода-то здесь какая?

- Есть ли выгода, нет ли, но придумал ты, Ованес-ага, хорошо, - сказал Сет.

- И я так рассуждаю, - солидно сказал Ованес-ага. - Прежде чем затевать дело, надо посмотреть все на месте, наладить связи, вникнуть...

Лицо Сета вытянулось.

- Чего тебя перекосило? - холодно поинтересовался Ованес-ага. - Я, слава Богу, не дурной - ни о чем не разузнав, не пощупав руками, взваливать на плечи такую ношу. Симон-ага, царство ему небесное, говаривал: против Полиса все, что мы делаем в Ване, - старо, невыгодно, бессмысленно. Да и ты знаком с Полисом не понаслышке, разве, если не кривить душой, наше здесь дело - дело?

- О чем ты, Ованес-ага? - не утерпел всегда и во всем выдержанный господин Сет.

Ованес-ага внимательно посмотрел на бывшего управляющего своим бывшим магазином.

- Ты часом не дурак? - спросил он.

- Столько лет ты меня знаешь, Ованес-ага, похож я на дурака? - растерялся господин Сет.

- А если не дурак, ответь: о чем мы с тобой толкуем? По-моему, о том, что я еду в Тифлис присмотреться к тамошней коммерции, о том, что я хочу начать новое дело.

- Нет, Ованес-ага, нет...

- Так о чем же?! - возопил Ованес-ага.

- Я пришел поздравить вас... Вы же решили отдать Вержине за Акоба Кандояна... и свадебные расходы взяли на себя.

Ованес-ага аж задохнулся. "Неужели Вержин согласилась... за этого... балаболку? - мелькнуло у него в голове. - Да никогда!" Ованес-ага еще не выжил из ума отдавать Вержине за какого-то там Кандо. И без того бедняжка светлого дня в жизни не видела, а теперь что же - из огня да в полымя? Вержин нужен степенный жених, человек положительный, обеспеченный. Кандо и Вержин... Этому не бывать.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice