ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ.

Дни сражений и повседневные заботы. Ованес-ага и Библия

1

... А в это время Оваяее-ага сидит в облюбованном уголке кухни, прислушивался к близким и далеким взрывам и, перебирая четки, размышлял о событиях перввго дня войны.

И когда, недовольный неизвестностью, он вознамерился одеться и выйти из дому (было это около полудня), в садовую калитку громко постучали.

- Жена, стучат! - забеспокоился Ованес-ага. Сатеник пошла открывать калитку и немного погодя появилась с Мурадом, или, как все его называли, Востаником.

- Кто привел мальчика? - спросил Ованес-ага, и словно в ответ на его вопрос в дверях показалась Ноэмик - высокая, пышущая здоровьем, крепко сбитая молодая женщина, которой куда больше подошло бы зваться Ноэм и которая приходилась Ованесу-аге двоюродной племянницей, сестрой шефу гнчаков Абрааму Брутяну и женой рядовому гнчаку Айкаку Еремишяну. После ареста брата и мужа Ноэм жила у родителей.

- Где Лия и Сурен? - спросил Ованес-ага.

- В штабе, - коротко бросила Ноэмик, сверкнув черными грустными глазищами. Села, скрестив ноги, рядом с дядей, взяла у него четки и стала перекидывать с места на место желтые костяшки: - "Выгода, напасть, Бог, выгода, напасть, Бог..."

- В каком таком штабе? - спросил Ованес-ага.

- Бог... сегодня три раза вышел "Бог", - воспрянула духом Ноэм и повернулась к дяде... - В штабе, военном штабе... - Она осторожно положила четки на колени Ованеса-аги.

- Что они в штабе забыли? - с досадой спросила Сатеник.

- Ничего не забыли, - отрезала Ноэм. - Лия записалась сестрой милосердия, а Сурена послали на Чантикяновские позиции. Этот пострел тоже хотел идти, я не пустила.

- Тоже хотел? - одобрительно закивал Ованес-ага. - Из Мурада выйдет мировой пушкарь... одно имя чего стоит: пушкарь Мурад...

Всем было не до смеха, только Мурад хихикнул: хи-хи-хи...

- Кто руководит людьми? - спросил Ованес-ага.

- Арменак Екарян.

- Да ну?! - удивился и обрадовался Очванес-ага. - Один?

- С Молнией Аракелом и Болгарином Григором.

- Слава Богу! - воскликнул Ованес-ага - А Арам?..

- Арам не в духе, появился с телохранителями, постоял среди народа, перекинулся словечком с Екаряном, потом...

- Что потом?

- Потом ушел с телохранителями, важный такой...

- Куда?

- Ясно куда, на поле боя! - ответила вместо Ноэм Сатеник.

- Тебе самой-то нравится, что говоришь? - осерчал Очванес-ага. - Что еще за поле воя? Ван, по-твоему, Аварайрское или Шаваршанское поле? Или, может, Арам и Джевдед должны биться у Пятничного ручья, как Давий Сасунский Мсра-Мелик?

- Нахшунян Елия и Дурзян Акоб погибли у Пятничного ручья, - вспомнила Ноэмик.

Эта весть поразила Ованеса-агу но он, как всегда, сдержался. Она сразу же к напрочь отметала его насмешки. Пятничный ручей? мол, не Аварайрское поле, а значит, какие там бои! Чтобы уберечь свои позиции, он счел за благо свести поразившую всех, а не его одного новость к шутке

- Нашли время купаться...

Засим выступила Ноэм и подробно и всесторонне осветила последние события, не .забыв и про торжественный митинг перед зданием штаба. Ованес-ага был до глубины души растроган ее рассказом, но никоим образом, не пожелал выдать свою слабость. Потому извлек из кармана красный шаток, сделал вид, что вытирает нос и расправляет усы, приложил платок к глазам, избавляя их от густого влажного тумана, и... и, всерьез разволновавшись, решил отыграться на Ноэм.

- Ты-то что потеряла в штабе?

Выяснилось, что Ноэм записалась в портняжный отряд - шить для раненых и больных, солдат белье.

Ответ вконец подкосил Ованеса-агу. Поняла это только Сатеник. Чтобы муж не обнаружил перед племянницей своего смятения, она быстренько переменила разговор:

- Какие вести из тюрьмы?

- Какие из тюрьмы вести, не будет оттуда вестей. Калипсе Солахян и нашарила теперь наплачутся" Бедные...

"Нашей Рипсимэ Ноэм звала свою невестку, жену Абраама Брутяна и дочь Аджем-Хачояна красавицу Рипсиме. Недолгим, очень недолгим оказалось замужество этих женщин; они даже не успели обзавестись наследниками, которые продолжили бы незавершенное дело несчастных своих отцов" Злосчастные партии! Девизом своей размноженной на гектографе газеты гнчаки взяли слова "Лютые цепи разбей - новое солнце взойдет", асами, скованные цепями, попали в тюрьму, куда не проникает солнце. И чем бы ни кончилась суровая, героическая битва ванцев, солнца они уже никогда не увидят.

Все трое задумались, и Бог весть сколько времени тянулось бы их молчаливо" раздумье, не появись в дверях кухни... аскер, унесший ноги из турецкой армии. Да, да, аскер, во вполне сносных еще сапогах, совершенно несносной феске и безоружный.

- Свят, свят, уж не призрак, ли? - первой подала голос Сатеник, узнав в аскере-дезертире учителя Геворга, Последний между тем медленно вошел в кухню, мало-помалу привыкая к ее полутьме.

- Что за маскарад? - только и выдавил из себя Ованес-ага.

- Нечему удивляться! - отбил атаку бывший учитель и общественный деятель господин Геворг. - Я - проповедник.

- Католический или протестантский? - с издевкой поинтересовался Ованес-ага.

- Не католический и не протестантский. Моя обязанность переходить с позиции на позицию и воодушевлять бойцов.

- Выгодное дельце, - буркнул Ованес-ага.

- Дело жизни... Сатени, дай чего-нибудь перекусить, спешу на позиции.

Сатеник посмотрела на мужа, стараясь перехватить его взгляд.

- Накорми его, пусть бежит, не дай Бог опоздает - сдадут все позиций одну за другой, - распорядился Ованес-ага и взялся за четки.

Ноэм распрощалась и, бросив на проповедника недоброжелательный взгляд, вышла.

- Захаживай, Ноэм! - крикнул ей вслед Ованес-ага. - Особо не горюй, бу да гечер... и это пройдет.

- Пройдет, конечно, пройдет, - потирая руки, сказал господин Геворг, - сколько бурь прошло над Ваном, пройдет и эта.

Он поджал ноги и уселся рядом с братом на набитый шерстью тюфячок. В мирное время он вряд ли отважился бы на это, но ведь время-то военное... в мирное время надо все прикидывать да взвешивать, сто раз отмерь - один отрежь, ну а сейчас, в неразберихе войны, все наоборот: один раз отмерь - сто раз отрежь; можно и вовсе не мерить, режь напропалую, один черт...

Сатеник поставила перед проповедником низенький Круглый столик, разложила на нем лаваш, сыр, холодное мясо.

- Приятного аппетита, - добавила она. Господин Геворг даже не шевельнулся.

- Принимайся за дело, - приободрил его Ованес-ага.

- Ованес, братец, - невнятно произнес господин Геворг. - Время военное, без доброго глотка кусок в горле застрянет.

- Я тебя и в мирное время видал, огул (*), - посетовал Ованес-ага. - Вина тебе иди водки?

- Только водки, - просиял господин Геворг. - Вино - напиток мирный.

- Жена, принеси водки, - тяжело вздохнул Ованес-ага; внезапно ему неодолимо захотелось выпить, и он машинально продолжил: - Две рыбины, бастурму, суджух, кавурму...

- Благополучия твоему дому, брат! - возгласил бывший учитель, и Душа его исполнилась радости, а глаза слез. В мирные дни Ованес-ага, насколько мы его знаём, не позволил бы подобного расточительства, да еще в честь учителя Геворга. Но глухие раскаты разнокалиберных орудий непрестанно напоминали, что жизнь покинула привычное русло и мчится к чему-то страшному. Бум-бам? Трах-трах-тра-ах! Сатеник поставила на стол бутылку водки и сверкавшие чистотой стопки; она задумчиво обсмотрела на мужа, но не успела открыть рот; как деверь опередил ее.

- От Мхо никаких вестей? - сказал он, наполняя стаканы. - Третьего дня сон видел...

Он осекся, ибо случилось нечто небывалое: Ованес-ага поднял стакан и молча осушил его. Господин Геворг опешил: всегда и за любым-столом первым поднимал стакан он.

- Короче, - он очнулся от неожиданности, выпил и, закусывая, продолжил; - Входит Мхо, прощай, говорит. Я ему? куда это ты, забросив дела? А он: еду, мол, в Стамбул. Что тебе, говорю, в Стамбуле? Меня, говорит, Амбарцум зовет, надо ехать... - Он наполнил стопки и подытожил: - Нехороший сон.

- Так чего ж ты его смотрел? - всполошился Ованес-ага. - Ну, это еще ладно, а рассказал-то зачем?

- Ты же не веришь в сны, - оправдывался господин Геворг.

________________________
(*) Здесь: парень (тур.).
________________________

- Но ты же веришь?

- Верю, - признался господин Геворг,

- Вот! А может, прав ты... Я не верил снам, пока войны не было, а теперь я всему верю и: и ничему не верю...

- Сон отнеси к тому, во что ты не веришь, и хватит об этом.

- Ответь-ка мне на вопрос: сколько дней продержите! Ван? - спросил Ованес-ага и впился глазами в брата.

Господин Геворг даже растерялся. Брат никогда еще не удостаивал его такой чести. Мало того что он сидит с ним рядом, ести пьет, он еще и задает вопрос, который впору задавать членам военного командования - Екаряну, Болгарину, Аракелу или на худой конец тому, кто близок к руководящим кругам.

Сатеник поставила на стол испеченный на огне тарех. Чтобы рыба удобнее уместилась над огнем и равномерно испеклась, хозяйка свернула ее колечком и сунула хвост в рот. Таков был неписаный закон: чтобы прославленный ванский тарех хорошо пропекся, ему затыкали рот собственным хвостом. Точно таким же манером Джевдед хочет испечь на огне самих ванцев.

Упреждая обвинения в плагиате, спешим заявить, что эта мысль - параллель между печеным на огне тарехом и ванцем - принадлежит не нам.

- Да, брат, - подняв очередной стакан, развивал свои соображения, опытный военный теоретик господин Геворг, - подонок Джевдед точно так же хочет испечь и слопать ванцев. Теперь вернемся к твоему разумному, содержательному вопросу: сколько дней, или недель, или месяцев, или часов продержится Ван?

- Часов? - забеспокоился Ованес-ага.

- Напрасно удивляешься, - изумился наивности Ованеса-аги теоретик. - Сейчас мы с тобой сидим за братской трапезой и обсуждаем волнующие вас вопросы, верно? А кто поручится, что в эту самую минуту турецкие части, а за ними и сброд, разрушив Чантикяновекие позиции, не вторглись в Айгестан? Никто!

Он умолк и, пока молчал, медленно подвигал свою стойку Ованесу-аге; последний мысленно оказался ни Чантикяновских позициях. Одна за другой прогрохотали три пушки. Наверное, там, на Чантикяновских позициях. Турецкие солдаты и вооруженный кривыми саблями и ножами сброд вторглись в Айгестан. Погромы, резня... Салават (*)!

________________________
(*) Здесь: Бог нас простит (араб.).
________________________

- Но-о-о! - пророкотал новоявленный проповедник, и это "но" в мгновение ока развеяло меланхолию Ованеса-аги. Он чокнулся с братом и поспешно выпил.

- Ты недоговорил, - поторопил Ованес-ага.

- Но Ван должен выстоять! Он выстоит! Почему? - господин Геворг наполнил стопки. - Почему? - повторил он, глядя (на Ованеса-агу, как учитель смотрит на ученика.

- Почему? - точь-в-точь ученик, повторил Ованес-ага.

- По-тому... во-первых, во-вторых, в-третьих, в-четвертых, в-десятых, в-двадцатых, в-сотых... причин сколько угодно, но все эти бесчисленные причины меркнут перед одной, перед главной причиной, перед причиной причин... что же это за причина? Ну? - вопросил господин Геворг и, подняв стопку" взглянул на Ованеса-агу не просто как на ученика, но как на бестолкового ученика.

- Ну? - повторил вопрос Ованес-ага и тутже подумал: "Уж не считает ли Меня этот выпивоха дураком? Может, взять его за шиворот да вытолкать в шею?"

Словно прочитав мысли брата, военный теоретик чуточку умерил свой пыл.

- Ван должен выстоять, потому что Ван остался без шефов. Где шефы, там жди беды. Ван должен выстоять без шефов, народ без них способен на чудеса!..

"Ловко он одно с другим увязая", - подумал Оваиес-ага, одобрив вывод брата, и все-таки решил возразить. Что же до господина Геворга, то, начав объяснять, почему Ван выстоит, он понятия не имел, о чем будет говорить, и смахивал на человека, который прыгнул с высоты во мрак и теперь рад-радехонек, что удачно приземлился.

- Ван должен выстоять без шефов, народ без них способен на чудеса... - Довольный собой господин Геворг осушил стопку, бережно взял рыбу, разделал ее, положил на лаваш, завернул и...

- Без шефов мир не мир и война не война, - четко и уверенно произнес Ованес-ага. - Что за стадо без пастуха!

- Народ не стадо, человек не овца, - возразил теоретик.

- Человек, он хуже овцы... Не стало Ишхана, Врамяна, на смену пришли Екарян, Болгарин, Молния Аракел... какая разница? Шеф есть шеф.

- Есть шеф и шеф, - возразил проповедник.

- Ясно: есть пастырь и пастырь, есть пастух и пастух... Ты вот что забыл: один из нынешних пастырей коренной ванец. Арам, видно, не у дел, главный теперь Екарян, это хорошо... Пришлые что - ни дома у них, ни семьи, глядишь, сядут ночью на коней, перемахнут через гору Вараг, уйдут в Персию, поминай как звали. А у Екаряна семья, дети, он природный ванец, ванец - Ван турку не отдаст, ванец умрет, а Ван - не бросит...

Водки в бутылке незаметно поубавилось, а настроение братьев Мурадханянов заметно... сказать поднялось - значит согрешить против истины. Выпей ода столько в мирные дни, вполне возможно, затянули бы "Батюшка Хримян, родина твоя" или, тоже, возможно, рассорились бы, однако в новых условиях у них изменилось и восприятие мира и соответственно мера, ибо в условиях военного положения подключаются некие новые органы чувств и отключаются иные из старых:

- Мы с разных сторон подошли к одному и тому же; Ван - ванцам! - возликовал господин Геворг. - Ван - ванцоам! - Он повысил голос: - Пусть грохочут пушки, пусть враг засыпает нас тысячами и тысячами пуль. Вам будет жить! Он будет жить со своими веснами, когда исчезают последние островки снега, когда да торопятся из-под земли зеленые стрелы молодой травы, когда заливаются в садах и рощах веяние птахи, когда крепкий и работящий ванец вонзает лопату в землю и роет ее, роет... когда улавливаешь. запахи и ароматы роем того, что заблагоухает позже, - моркови, и абрикоса, и груши. Ван будет жить со своим летом когда небо и море сини, а Айгестан зелен, тогда солнце отдает свой вкус и силу душистым фруктам, и манящим ягодам и овощам, и цветам. Ван будет жить со своей осенью" когда из деревень и монастырей в город везут пшеницу" и муку, и мед, и чего только не везут, когда сладостен звон церковных колоколов, когда дети с шумом и гомоном бегут в школу, когда...

Господин Геворг умолк, сцедил остатнюю водку в стопку брата и понурился; должно быть, вспомнил школу и тот роковой день, когда - давным-давно! - сгорая от стыда, вышел за школьный порог, чтобы никогда уже не переступать его... Поднял голову и позвал:

- Лия, Лия!

- Лии нет. А в чем дело?- ласково спросил Ованес-ага, все еще дивясь красноречию брата, этого "никчемного пустоцвета".

- Сурен! - отнюдь не отчаялся господин Геворг.

- Сурена тоже нет.

- Где они? - удивился брат.

- В штаб ушли. Они теперь штабисты, - ответил Ованес-ага то ли с гордостью, то ли с насмешкой.

- Шутки в сторону, - улыбнулся господии Геворг.

- Какие шутки! - чуть не, возмутился Ованес-ага. - Какие шутки во время войны? Лия сестра милосердия, а Сурен бегает с позиции на позицию...

- Он что, посыльный?

- Видимо.

- Машалла, барышня Лия, машалла, господин Сурен! Тегда скажи Сатеник, пускай принесет водки. Выпьем за Ван, за Лию, за Сурена!..

Ованеес-ага не возражал, разве что спросил себя: "Во имя чего пить? - и тут же ответил: - Во имя того, что мир перевернулся, а Гедррг занимает меня своим красноречием и познаниями. Вот только не продешевить бы. Водка стоит глубоких познаний и мудрых мыслей".

И сказал Ованес-ага:

- За водкой дело но станет, но ты, по-моему, не то говоришь..,

- То есть как?! - вскипел господин Геворг. - Сколько лет, в скольких домах, на скольких застольях произносил я эту речь и не слыша в ответ ничего, кроме восторгов, а ты?!

- Вот! - искренне обрадовался Ованес-ага. - Как сказано в Писании: и осудят тебя уста твои.

- Нет, - возразил господин Геворг.

- Обожди, - твердо сказал неумолимый брат, - ты из дома в дом, от стола к столу носил этот свой товар в мирные дни, и теперь, когда началась война, ты подсовываешь это старье мне?

- Послушай... - сник оратор.

- Нет, ты меня послушай! Вот ты говоришь: придет весна, растает снег, распустятся цветы, придет лето, зацветут сады, созреют плоды, с деревьев попадают созревшие яблоки и груши и всякое такое, А в России, в Англии, в других странах снег по весне не тает, цветы не распускаются, птицы не поют?.. А летом в других странах плоды не созревают, сады не поливают, яблоки и груши наземь не шлепаются? Ты говоришь: запах моркови. Подумаешь, морковка, какой там у нее запах! Только от ванских дынь и арбузов пахнет дыней и арбузом?.. Мы знай себе твердим: Ван, Ван, Это и есть твой Ван? Осенью из деревень в город пшеницу и Муку везут. А что, в других странах пшеницу весной жнут и мелют? На земле тысячи городов, в городах церкви, везде в церквах колокола, колокола везде звонят, а дети ходят в школу... Это и есть твой Ван, ванская весна, лето, осень?..

- Дай кончить, а там и критикуй, - разгневался господин Геворг не только потому, что Ованес-ага грубо и беспощадно развенчал и растоптал Созданный им романтический мир, но и потому, что пустая бутылка глядела на него с откровенной издевкой. Он пожалел, что сцедил остаток водки в стопку брата. B раздражала полная эта стопка.

- Хочешь, повитийствую вместо тебя? - предложил Ованес-ага, удивляясь тому, как легко он опровергает Геворга. - Ван будет жить со своими зимами, когда сады и гора Вараг покрытый снегом, когда над крышами домов клубится и поднимается к небу дым, когда ванцы - и стар и млад - пробираются вокруг теплого курси, едят изюм, горох и поют... Это и есть твой Ван?..

- Так не пойдет! - мотнул головой оскорбленный до глубины души вития, стараясь незаметно отодвинуть от себя к бра свою пустую стопку и завладеть его полной. - Сам играешь, ca поешь. Так не пойдет.

- Прикажешь, эфенди, петь под твою дудку? - довольно ухмыльнулся Ованес-ага и, движимый неведомой силой, подавая весьма и весьма отдалившуюся от него стопку и с маху осушил ее. Голова его запрокинулась вместе с полной стопкой подалась вниз вместе с пустой. Некий рефлекс запрокинул и опустил также и голову господина Геворга. Вслед за водкой Ованее-ага от правил в рот кусок кавурмы, а господин Геворг взял в руки ny тую бутылку и тревожно позвал: - Сатеник!

- Сатеник внизу, зачем она тебе? - спросил Ованес-ага, пре красно понимая, чего хочет брат. Искоса взглянул на него, опираясь кулаками о тюфячок, встал, надел серые тапочки и взял бутылку.

- Смысл Вана совсем в другом. Я спущусь в погреб, а ты ш ка подумай! - проговорил он и, шаркая шлепанцами, вышел.

Оставшись в одиночестве, господин Геворг задумался: "Мое го братца надо огорошить. Если он ничего не поймет или пойме самую малость, вот тогда он тебя зауважает. Скажи ему: дважда два - четыре, он скажет: я это и без тебя знаю. А скажешь: дваж ды два - четырнадцать, он скажет про себя: кто его знает, вой на, цены подскочили, может, дважды два и подорожало до четыр надцати. Скажешь ему: дважды два равно Иерусалиму, o выкатит глаза и сочтет тебя великим умницей. Надо начинать Ветхого завета..."

Ованес-ага вернулся из погреба, крепко держа полную бутылку за горлышко, чтобы она не вздумала поднять вой и будоражит Сатеник. Жены не любят, когда мужья пьют просто так, без по вода. Вот на свадьбе или на поминках - пожалуйста.

Ованес-ага сбросил тапочки на краю потертого ковра, уселся на свое место, поджал ноги и поставил водку на столик: Побежденный, но не сдавшийся вития почувствовал: пора черпать из заготовленных впрок умственных припасов. Пора пустить в ход Ветхий завет. В школьные годы он всегда получал по закону Божьему пять с плюсом. Наконец-то этот самый закон Божий ему пригодится.

- Начнем с древности. - Господия Геворг прикрыл глаза и открыл рот. - Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду и братьев его, Иуда родил Фареса, Фарес родил Есрома, Есром, родил Арама...

- Арама? - удивился Ованес-ага.

- Не удивляйся. В истории и вне истории - тысячи Арамов.

- В истории - это понятно, а что значит вне истории? - копнул глубже Ованес-ага.

- Объясню: есть Арам-паша и есть Сапунджян Арам, верно?

- Верно...

- Арам-паша так или иначе войдет в историю, а Сапунджян, тоже Арам, никак в нее не лезет.

- Допустим. Ну а мы с тобой - в истории или вне ее?

- Смотря кто станет ее писать. Потом, после вавилонского пленения, Иехония родил Салафииля, Салафииль родил, кажется, Елеазара, Елеазар родил Матфана, Матфан родил Иакова, Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от которой родился Иисус, называемый Христос. В ту пору не было фотографа Дзетотяна Аршака, который" сфотографировал бы Иисуса, посему армянский царь Абгар послал Иисусу через гонца белую плащаницу. Иисус завернулся в нее, и на ней отпечатался его облик. Так царь Абгар получил изображение Христа, принял христианство и начал его пропаганду среди язычников армян.

- А город Ван в то время существовал? - спросил Ованес-ага.

- Когда родился Христос, Вану было уже две тысячи лет.

- Здорово! - обрадовался Ованес-ага. - А турки были?

- Какие турки! В те времена ни турок не было, ни Франции, ни Англии...

- А Америка?

- Там жили людоеды.

- А кто, кроме ванских армян, жил на свете?

- Римляне, византийцы, Египет, Ассирия, Вавилон, Галатия, Персия и другие народы. Армения - страна древней цивилизации... ну а потом...

- А потом?

- Пришли татары, сельджуки, Хромец Тимур... Армянские цари заключили союз с Византией, и у них испортились отношения с Персией, попытались договориться с Персией, византийцы пошли походом на Армению... Безвыходная ситуация, невыносимое положение.

- Не заключала бы союза, договорилась бы и жила сама по себе, развивала бы ремесла, хозяйство, - засокрушался Ована aгa.

- О другой стороны, раздоры и усобицы между армянский князьями, вельможами и царедворцами...

- А партии тогда тоже были?

- Что же это за народ без партий!

- Тьфу!

- Таким образом, с одной стороны, Армению топтали и с Востока и с Запада, с другой - измотанная междоусобицами духовно и физически, Армения утратила силу, уменьшилась, из тридцати пяти миллионов армян осталось тридцать, потом двадцать, десять, пять... уж и не знаю, сколько нас осталось: покуда Пасха не кончилась, красных яичек не считают.

- Страшная у нас история! - воскликнул Ованес-ага. - Ка же ты спишь спокойно, столько всего зная?

- Я и сам удивляюсь. Впрочем, от невежества тоже немудрено сна лишиться. Когда все знаешь, можно все-таки спокойно уснуть... Смотря по обстоятельствам.

Не только Ованес-ага, но и сам господин Геворг изумился своей осведомленности в истории и красноречию, до такой сто пени изумился, что счел неприличным взять бутылку и разлив водку по стопкам; полагалось бы, чтобы брат, осознав наконец превосходство господина Геворга, собственноручно наполюц стопки. Что до Ованеса-аги, то его мысли витали и близко и далеко; он думал об историческом прошлом армянского народа, о его судьбе, о его настоящем (бум-бум-трах-трах-з-з-з!) и неясном будущем.

- Может, выпьем? - спросил господин Геворг между прочим и с таким видом, который означал: мне-то самому не так уж и охота, я ради тебя...

- Выпьем, - сказал Ованес-ага, очнувшись, - когда ж нам и пить, если не сегодня.

Он потянулся к бутылке и впервые в жизни налил брату. Господин Геворг взял стопку с большим достоинством, поставил на колено и сказал:

- Силы воюющих сторон неравны. Джевдед со своим вооружением и регулярными частями в несколько раз сильнее нас. Но наше положение благоприятнее, потому что наступают они. Мы же должны защищаться. Мы должны намертво засесть на своих позициях, а им надо оставлять свои, пытаться занять наши и ворваться в город. И наконец, ими командует Джевдед, он может в любую минуту бросить все и уйти, а мы защищаем свой дом, у нас только два выхода - либо умереть, либо победить. И поскольку умирать тяжелее, чем побеждать, надо предпочесть победу! Ван победит! Вот наше последнее слово!

Они выпили.

2

...Поздняя ночь. Ованес-ата сидит на кухне, в своем уголке, там, где днем они с братом опорожнили две бутылки водки, и прислушивается к далеким и близким взрывам. Перебирая желтые бусины четок, он подводит итог событиям первого дня войны.

- Ладно, - сказал Ованес-ага, ставя на место пустую стопку, - когда говорят: родина, родина, - что под этим подразумевают? Родина - это хорошо, если живешь в безопасности, благополучии, изобилии, если расцветают ремесла, ширится торговля, стада и отары наводняют пастбища, жизнь дешевеет, ставят "Старых, богов", стучат в нарды... такой должна, быть родина. А у нас что за родина? Грабежи" насилия, обыски, убийства, погромы... это и есть родина? На нто она прхожа, такая родина? Жить под ярмом, под угрозрй реани и называть это родиной! Не согласен. Где хлеб найдем, там и дом, где жизнь, там и родина, это мне понятно. - Ованес-ага ткнул обеими руками в воздух, указывая на невидимые ему пушки. - Это, по-твоему, родина? - повысил он голос и нервно дрожащей рукой наполнил стаканы. - Хватит, не могу, к черту!.. Где мой магазин, где наши земли? Вчера были, а сегодня нет, ничего себе родина!..

- И тем не менее это родина, - важно и весомо произнес господин Геворг.

- Это?! - разъярился, прямо-таки рассвирепел Ованес-ага, будто вместо ста золотых ему всучили несколько жалких курушей.

- Это, это, - упорствовал брат.

- Будь ты неладна, родина голодранцев!

- И все-таки это родина...

- Боже мой! - запричитал Ованес-ага. - Почему я не про-дал вовремя все товары и земли и не убрался из этого ада?!

- Те, кто уедали, по-твоему, в выигрыше?

- А по-твоему, в проигрыше?

- Вспомни последнее письмо Амбарцума.

- Оставь ради Брга! - закричал Ованес-ага. - Разве Амбарцум нам указ? При чем тут он? Он сам влип, сам кругом виноват.

- Сидел бы в Ване, тогда никуда бы и не влип.

- Еще как бы влип! Не в ту историю, так в другую, не вее ли равно?.. Если хочешь знать, та лучше, чем эта, наша нынешняя.

- Дело вкуса, - возразил господин Геворг. - Я предпочту погибнуть в Ване, защищая свой дом, чем в Полисе от срамной болезни.

- Что ж ты не погибаешь? - зло спросил Ованес-ага.

- Откуда тебе знать, может, еще погибну, - торжественно с достоинством встал с места господин Геворг, впервые в жизни не допив свою водку. Шагнул к двери и сказал: "До свидания". Ованес-ага оторопел. Ему хотелось вскочить, схватить брата за руку, вернуть обратно, усадить рядом и продолжить беседу, начать сызнова, спросить, где похоронена царица Семирамида, кт такой царь Навуходоносор.

После полудня появиласв Лия, а к вечеру Сурен. Ованесу-aге показалось, что и сын и дочь за один день повзрослели и отдали лись от него. Он, конечно, слегка захмелел, не без того, но быстро понял, что Ван полностью окружен и турки пытаются отыскать лазейку, чтобы ворваться в город, однако бойцы на позициях раз за разом отбивают турецкие атаки. Созданы различные комиссии и группа Красного Креста во главе с доктором Сан-Фани. Членами комиссий стали также и коммерсанты. ("Машалла! Аветис Терзибашян!" - воскликнул Ованес-ага).

- Кйэ руководит боями? - спросил Ованес-ага.

- Арменак Екарян.

- Молодцы рамкавары! А что Арам?

- Арам появился с телохранителями... пошел в штаб.

- В штаб он не вошел. Поговорил с Екаряном, повернулся, увел телохранителей, - поправил сестру Сурен, уплетая обед.

- О чем он говорил с Екаряном? - полюбопытствовала Сатеник.

- Военная тайна, - с непроницаемым лицом отозвался Сурен. - Знаю, да не скажу.

- Знаешь - говори! - обозлился Ованес-ага. - Молокосос! Бегом побегу выдавать твою военную тайну Джевдеду...

Арам-паша сказал: господин Арменак, ты тут повоюй, а я малость отдохну; как война кончится, дай мне знать: приду царствовать... "Ладно, - согласился Екарян. - А телохранителей куда уводишь? Пускай сражаются. Арам-паша насупился. Это, говорит, министры, если их нагьястакан убьют, кто будет в Ванском царстве править?

Вспоминая эту "военную тайну", Ованес-ага думает: "И в кого Сурен уродился - языкастый, за словом в карман не полезет? В меня конечно... Такое скажет, не поймешь, правда ли, нет ли".

Он вздремнул, проснулся, снова задремал, привалившись к подушке, и увидел во сне Мхо: Мхо просит у него несколько аршинов ситца, Ованес-ага знает, что началась война, и не отказывает младшему брату. "Отчего же нет, бери, - говорит он, - бери, сколько надо, бери больше, чем надо..."

Потом он увидел во сне Амбарцума. Тот теребил золотую цепочку часов "Зенит" и говорил: "Какой такой Ван, что еще за Ван? Плоский городишко с плоскими кровлями и вконец плоской жизнью. Ванец до самой смерти ни одной женщины, кроме собственной жены... а я в Стамбуле такого навидался, ей-ёй, Ованес, такого..."

- Да уж... - хмыкает Ованео и открывает глаза. Перед ним стоит управляющий Сет. Это не сон.

- Хорошо придумано, эфенди, тяжелый день только и проводить в легком сне, - говорит он, поглаживая щетину на лице.

- Ни сна, ни покоя, - жалуется Ованес-ага. - Садись. Что нового?

- Все o же, - сказал господин Сет. - "Иттихат ве теракки", "Иттихат ве теракки"...

- Это еще что? - удивился всегда готовый удивиться Ованес-ага.

- Как - что? Партия младотурок "Иттихат ве теракки", в переводе это означает "Единение и прогресс"... Такое, у них единение и такой прогресс, такая у нас доверчивость и такая у них конституция; свобода, равенство, братство: Ловко?

- Да-а. "Иттихат", между прочим начинается с ит, - усмехнулся Ованес-ага. - Ит - по-турецки собака.

Господин Сет продолжил игру:

- А "теракки" очень напоминает дураки.

- Вот видишь! - обрадовался Ованес-ага этим словообразовательным изыскам. - Короче, удивляться нечему.

- Удивляйся не удивляйся, но патриарх Измирлян оказался прав. Он сказал: - "Чему быть, того не миновать, и все мы готовы к мученичеекой смерти". Так и сказал.

- Да? Но есть и другое изречение...

- Верно, кто-то сказал: "Во время всеобщего восстания армяне еще раз будут вырезаны - ради окончательного освобождения".

- Так и сказал?

- Да, Я не придумываю,

- Красивые слова, но глупые, - оценил услышанное Ованес-ага. - Какая еще свобода после резни?

- Смысл вот в чем: половину вырежут, а другая Половина обретет свободу, - разъясняет господин Сет, удобно облокотившись на подушки.

- Вздор! - сердится Ованес-ага. - Нас и так уже половина народа. Если погибнет половина этой половины, кому же нужна такая свобода?

- Есть еще песня: "Нам желанна всегда благородная смерть! Слыхал ее, эфенди?

- Слыхать-то слыхал, но не пел и петь не буду, Желанно смерти нет, есть желанная жизнь.

- Но при иных обстоятельствах человек готов предпочесть смерть.

- Никогда! - стоял на своем Ованес-ага.

- Ну, к примеру... язык не поворачивается сказать... - господин Сет внимательно посмотрел на свои ногти, сплел пальцы, хрустнул ими и нашел нужные слова: - Допустим, Ван потерпел поражение, турки вошли в город, всех вырезали, Ван разрушили, сожгли, превратили в развалины...

- Типун тебе на язык, - забеспокоился Ованес-ага.

- Я к примеру... а ты остался жив... Разве ты не предпочел бы тогда умереть.

- Нет! - не сдал своих позиций упрямый ванец.

- А что ж ты будешь делать? Ованес-ага задумался.

- Сяду на развалины и буду плакать, покуда есть слезы... Видел картину "Мать-Армении"? Почему может быть скорбящая мать, а скорбящего отца быть не может?

Оба умолкли. Господин Сет вспомнил картину "Мать Армени". В руинах города, монастыри, стены, крепости. Карин, Ван, Тигранакерт, Вананд. Среди развалин сидит на камне молодая женщина в черном с печальным взглядом и распущенными волосами. Господин Сет вообразил на месте этой женщины, скорбящей матери-Армении, Ованеса-агу. Скорбящий отец! Губы господина Сета тронула едва заметная улыбка.

- Маши беды начались тогда, когда Армения стала матерью-родиной, а не отцом-отечеством, - изрек мудрый ванец.

- В этой разбойничьей стране никому нет дела ни до матери, ни до отца, - сказал "господин Сет, и снова воцарилось молчание, которое следует понимать в самом узком смысле слова - постольку, посколъку оно относится к нашим собеседникам, ибо снаружи бум-бум-з-з!

- Стреляют, стреляют, патроны-то у них есть? - спросил Ованес-ага.

- Стреляют турки, наш девиз - "береги патроны!"

- Почему? У нас что, мало патронов?

- Не много, - коротко ответил господин Сет, рассматривая свои ногти.

- Сколько лет играют в революцию, увозят оружие, привозят. Куда все подевалось?

Господин Сет промолчал.

- Мельтешили, мельтешили, - огорчился Овайес-ага - Господи Боже, спаси нас и избавь от напастей!

- Все городские церкви кроме Норашенской, в руках у турок. В церкви святого Вардана хранится перст Ваана Мамиконяна.

- Одним перстом дела не сделаешь, - с горечью сказал практичный ванец.

- Хотя бы варагский монастырь не отдать врагу. Знаешь...

- Знаю, знаю, там могила Сенекерима Арцруни.

- А еще?

- Там еще кто-то ерть?

- А прах царицы Хушуш, а прах Петроса Гетадарца?

- Подумай о живых, господин Сет, что нам проку от мертвецов, которые тысячу лет в земле?

- Это же наши национальные святыни, эфенди.

- Мертвая святыня, бесполезная.

- Иные мертвецы полезнее живых.

- Нет и нет.

- Где же тогда живая, полезная святыня?

- Наш Ван, - ответил, Ованес-ага. - Будет жить наш Ван, будут жить все твои свяяые мертвецы, а умрет Ван, не станет ни царицы Хушуш, ни перста Ваана Мамиконяна... Теперь понял?

А сейчас поздняя ночь. Дети спят в нижней комнате. Себе и мужу Сатеник постелила в кухне, в том углу, где сидел днем Ованес-ага. На стене слабо светится керосиновая лампа, вокруг огня летает крохотная мошка. Перебрав всечто произошло за день, Ованес-ага вернулся к последним, минутам своего рааговора с господином Сетом.

- Оружие это не проблема, - сказал грсподин Сет. Продовольствие - вот с чем худо. Может начаться голод. Ованес-ага словно поклялся ни в чем ре соглашаться господином Сетом.

- Ц-ц, - цокнул он и помотав головой, - голода не будет. В каждом доме что-нибудь да отложено про запас, на черный день, перебьемся:.

- Что отложено, деньги?

- Деньги, съестное...

- Съестное мало у кого хранится, из ста у пятерых. А деньги? "Торговля прекратилась, что с деньгами делать? Хач-поханский и араркский рынки у турок, а Норашенскй закрыт.." Город в осаде, какому сумасшедшему придет в голову торговать? Деньга сейчас не в цене: за золотой и куска мяса не купишь. Мука, хлеб - вот сегодняшнее золото.

Новая, военная обстановка застигла Ованеса-агу врасплох: он, опытный коммерсант, пока что не извлек из нее ни одного правильного или хотя бы неправильного вывода, наподобие тех, какие" извлек его управляющий господин Сет. Впрочем, стоит ли ему ломать голову? Пусть ломает голову тот, кто прозябает в нужде. Хлебом и вообще съестным до нового урожая Ованес-ага обеспечен. На худой конец, заскучает он по свежему мясу, и только. Велика беда! Да чем кавурма хуже свежего мяса? Не будет тава-кябаба, будет сакли, вот и все.

Увлекшись своими мыслями, Ованес-ага прослушал, о чем говорит господин Сет, а что он не молчал - сомневаться в этом не приходились. Губы у него движутся, а лицо жалкое, лицо просителя.

- Никаких запасов у нас нет... Хлеб всегда покупал... Хоть немного муки...

Ованес-ага не дал господину Сету муки, но и не отказал ему в нижайшей просьбе; он вспомнил жену господина Сета Хушуш - ее красивое лицо, ее крупную черную роднику на бело-розовой щечке. Когда Ованес-ага заходил к управляющему на Пасху, Хушуш с величайшей заботливосью усаживала его на садр, а поправляя подушки, касалась его тугой своей грудью, дышала близко-близко, прямо лицо, я от этого ли, от выпитой ли уже водки сердце Ованеяа-аги начинало стучать чаще обычного, и это было приятно. Так же приятно становилось Ованесу-аге, когда Xyшуш подавала ему пальто, а он, сунув руки в рукава, слегка передергивал плечами, поправляя пальто на себе, и снова ощущал близость ее Тела. Уже на улице он пъггался про себя осудить красавицу Хушуш, ибо непорочная, так сказать, нравственность не дозволяет вести себя подобным образом, пытался осудить, но, увы, это было выше его сил его сил.

"Что значит живала в Полисе, - Думает Ованес-ага, - вот как он, проклятый, кружит человеку голову".

Полис Полисом, ну а женущка брата учителя Геворга? Она-то и близко к Полису не подъезжала. Откуда же в рей столько дерзости? Однажды, рано утром (случилось это год назад) Ованес-ага шел по улице Чахли. Стояла весна, день был воскресный. Он, наравлялся Симону-аге - вместе наслаждаться чаем с розовыми лепестками. Ованес-ага отлично знал, чнто розовым чаем дело не ограничится и его ждет завтрак с куда более обширным меню. Раздумывая над этим, он неспешно шагал ио мостовой и еще издали заметил крепко сбитую женщину или девушку, которая подметала пятачок перед домом, предварительно полив землю водой, чтобы не подымалаеь пыль. Приблизившись к чистоплотной хозяйке, он вдруг сообразил, что эта ладно скроенная женщина хлопочет переддомом, где живет его брат. Кто эта соблазнительная чертовка" - подумал Ованес-ага, не в силах оторвать глаз от искусительницы. Должно быть, заслышав шаги, та выпрямилась, и Ованес-ага нос к носу столкнулся с женой своего брата Вержине. Давненько Ованес-ага ее не видел, за это время Вержине похорошела, тело налились, она стала женственней и взрослей.

- Вержин? - оторопел Ованес-ага. - А я никак в толк не возьму, кто эта... красивая девушка?

- Доброе утро, Ованес-ага! - как маковый цвет вспыхнула Вержине под выразительным взглядом почтенного деверя. - Пожалуйте в дом:

- Нет, я спешу, - отказался Оварес-ага, и в голове у него тут же мелькнуло; а Геворг дома? - Как же ты - зацвела...

Иные растения спрсобны за ночь вымахать ввысь и зацвести, это в основном сорняки. Когда ванец говорит: "Грядка зацвела", - зрачит, пора ее полоть. Вот что имел в виду Ованес-ага, и Вержине тотчас его поняла.

Она дважды ударила пыльным веником по стволу ивы - ивы росли по обе стороны журчащего рядом ручейка, смахнула с плеча Ованеса-аги ивовый листок и по-детски капризно сказала:

- Если грядку не обработаешь, она зацветет, что ж ей еще остается?

Сказано это было до того откровенно, что в душе Ованеса-аги что-то оборвалась и кугщ-то рухнуло.

- Ничего, пройдет, - чужим голосом брякнул Ованес-ага.

- Пройдет, конечно, - согласилась Вержине, грустными глазами глядя "на веник, потом улыбнулась невесть чему и добавила: - Жизнь тоже пройдет...

- Совсем к нам не заходишь, - сказал Ованес-ага.

- Привет Сатеник, - сказала Вержине.

Вот тебе и Вержине!

Вспоминая все это, Ованес-ага сожалеет, что тут же не отсыпал муки господину Сету ("Приходи денька через два, может, что и придумаем", - сказал он своему управляющему и проводил его); надо бы брату помочь, думает Овакес-ага муки подбросить, а может, и сыру, масла...

Прощаясь, господин Сет сказал: "В Библии есть одйо место..." Ованес-ага не дослушал его, и напрасно. Сейчас ему очнь хочется узнать, что за место есть в Библии?

Сидя на расстеленной постели, Сатеник пришивала пуговицы к рубахе Сурена. (З-з-з- бум-бум!)

- Чем занимаешься? - спрашивает Ованес-ага далеким голосом

- Пуговицы нащему гоццу пришиваю... Господи, кошмарная ночь!

- Будь добра, принеси Библию.

- Зачем тебе Библия? - удивилась Сатеник, перекусывая черную нитку.

- Нужно.

За окном стоял мрак, орудийные выстрелы казались еще страшней и зловещей. За Библией надо было подняться в верхнюю комнату. Взойдя по лестнице, Сатеник постоял у входа на веранду и решила вернуться. Над Айгестаном здесь и там свистели пули. Но, сделав над собой усилие, Сатеник заставила себя войти в комнату, схватила Библию и опрометью кинулась назад. Уже на веранде она услыхала звон разбитого стекла. Враг старался посеять панику.

Сатеник положила на колени Ованеса-aги огромную, тяжеленную Библию.

- Подкрути фитиль.

Стало светлее. Теперь вокруг лампы метались две маленькие крылатые твари. "Какая она большая, какая тяжелая, эта Библия, - подумал Ованес-ага. - Поди да узнай... одно место..."

Ованес-ага наугад раскрыл Библию и не без труда принялся читать на первой же попавшейся странице:

- "Кожа наша почернела, как печь... Жен бесчестят на Сионе, девиц - в городах Иудейских... - "Это про турок", - решил Ованес-ага. - Дети и старцы лежат на земле по улицам; девы мои и юноши мои пали от меча, никто не спасся, никто не уцелел... тех, которые были мною вскормлены, враг мой истребил". - "Погромы в Адане?" - заколебался Ованес-ага.

Он перелистывал книгу, заглядывал то вперед, то назад, открыл какую-то страницу! и прочел:

- "О как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Живот твой - круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое - ворох пшеницы, обставленный далиями; два сосца твои - как два козленка, двойни серны..." Ух ты! - фыркнул Ованее-ага и с шумом захлопнул книгу.

- Не совестно такое читать, - сказала Сатеник, которая краем уха прислушивалась к бормотанию мужа.

- В Библии написано, - оправдался Ованес-ага.

- В Библии! - недовольно повторила Сатеник. - Давай лучше ложиться, время позднее.

Всю ночь гремели выстрелы и рычали пушки. Спал Ованес-ага беспокойно. Во сне он видел Вержине, Хушуш, потом обеих вместе. Они держали пальто Ованеса-аги, помогали ему одеться. А оц, никак не мог лопасть рукой в рукав. Хушуш смеялась сатанинским смехом, а Вержине сказала: "Привет Сатеник!" Ованес-ага просыпался и ласково поглаживал спящую жену, совсем как в Библии. Сатеник не спала, но притворялась, что спит.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice