ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Эдуард Авакян

ОДНОЙ ЖИЗНИ МАЛО


Книга I:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18  гл.19  гл.20  гл.21

Книга II:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Было уже начало осени, когда Эмин достиг Алеппо. Он нанял трех проводников и двинулся в путь, туда, где лежала родная земля. Вместе с Акопом, Арутом и Агаси — так звали его спутников — он присоединился к большому каравану и, попрощавшись с мистером Хеем, в доме которого он остановился, выехал из Алеппо. Караван направлялся в Диарбекир.

Проводники Эмина оказались братьями из деревни близ Муша, в Алеппо они находились на заработках и теперь возвращались домой. Одеты они были необычайно ярко: кофты с короткими и широкими рукавами, пестрые шаровары, стянутые у щиколотки, грубошерстные пояса. Однако были сдержанны и молчаливы, особенно средний и младший. С Эмином разговаривал только старший, Акоп, и то, когда он задавал ему вопросы.

Продвигались медленно, не хотели отрываться от каравана. Впереди, на сером коне, ехал Эмин, следом, стараясь не отставать от аги*, Акоп, за ним по пятам трусили остальные.

_______________________
*Ага — господин.
_______________________

Через несколько дней после того, как они, отдалившись от Алеппо, выехали на главную дорогу, начались дожди. Потом дождь перешел в снег. Дорога стала почти непроходимой. Караван двигался все медленнее и медленнее. Верблюды спотыкались под тяжелой ношей, падали.

Эмин понимал, что надо спешить, и решил, что пора оставить караван и продолжать путь с проводниками. Он не боялся заблудиться, так как у него были карманный компас и подробная карта Азии — подарок лорда Нортумберлендского.

Он попробовал уговорить братьев бросить караван, ведь иначе с наступлением зимы им пришлось бы возвращаться в Алеппо. Но братья упорствовали — они не хотели отрываться от каравана, который сопровождали хорошо вооруженные проводники. Да и боялись заблудиться. Погода стояла скверная, все дороги вокруг покрыл снег.

Однако Эмин не отказался от своего намерения и сумел убедить братьев. Он успокаивал их, обещал, что обеспечит безопасность, сделает все, чтобы не сбиться с пути.

Наконец они отправились и, как ни странно, не заблудились и без приключений добрались до двух караван-сараев. Спутники Эмина не переставали удивляться своему господину: подумать только, не зная страны, здешних дорог, этот кудесник глядит в какую-то бумажку и говорит, куда надо ехать. Удивляло их и другое: встречающиеся в селениях или на дорогах турки-чиновники относились к Эмину с уважением, никто не спрашивал у него документов, ни в чем не подозревал.

Эмин прекрасно владел турецким, он смотрел на встречных с княжеским достоинством, беседу вел чинно, солидно. Дерзкий взгляд черных блестящих глаз, непринужденность, с которой он держался в седле, приветствуя встречных,— все говорило о его высоком происхождении. К тому же и одет он был со вкусом, богато: красивая шапка, английское пальто, отливающие блеском сапоги, пистолеты на поясе. Многие думали, что он чужестранец, достигший высокого положения, возможно, с фирманом* самого султана в кармане.

_______________________
*Фирман — пропуск, разрешение на поездку по стране.
_______________________

Турки-чиновники относились с уважением не только к нему, но и к его спутникам, которые никогда еще не чувствовали себя так надежно и спокойно.

Уверенно продолжали они свой путь; снег прекратился, но было холодно. Эмин время от времени беседовал с Акопом. Его интересовал город Муш. Он хотел узнать о его местоположении, числе укрепленных цитаделей, населении, вооружены армяне или нет. Акоп рассказывал о бурных реках Мушской долины, о том, как богата природа этого края, и в глазах у него светилась тоска. Казалось, он долгие годы пробыл на чужбине — с такой любовью говорил он о

родной земле. Эмин еще не знал тогда, что братья бросили отчий дом и отправились на заработки из-за того, что турецкие власти отняли у армян лучшие земли и обложили их страшными налогами.

Когда Эмин спросил, почему два брата носят армянские имена, а третий турецкое, Акоп только пожал плечами:

— О чем ты, лао,* неужто Агаси турецкое имя?

_______________________
*Лао — сынок.
_______________________

— Да,— сказал Эмин.— И мы с тобой тоже говорим по-турецки. Это настолько вошло в нас, что стало нашей плотью и кровью.

Акоп не сразу понял его. Никак не мог уразуметь, о чем толкует этот странный господин.

— Имена турецкие. Говорим по-турецки. Любим турецкие песни. Все — чужое... Но ведь душа народа в его языке, в его песнях. И горе тому, кто потеряет душу.

Акоп не ответил, только снова пожал плечами. Братья недоумевали: почему ага вдруг рассердился? Ведь они ни в чем не виноваты, они истосковались по родной земле и теперь возвращаются домой.

Дорога свернула в горы. Снова пошел снег, с неба, похожие на больших белых бабочек, падали крупные хлопья. Шел седьмой день, как они покинули Алеппо. Снег повалил так сильно, что не прошло и получаса, как все вокруг сделалось белым-бело.

К полудню, когда вдали показалось селение Эни-Койуме, путешественники совершенно выбились из сил.

Однако еще издали Эмин заметил турецких солдат — аскеров. У домов на привязи стояли лошади, по улицам сновали вооруженные люди. Он подумал, что лучше бы избежать встречи с ними. Повернувшись к своим спутникам, он сказал:

— Вы останетесь здесь. Кажется, тут есть армяне. А я поеду дальше. Мне почему-то не хочется встречаться с этими шайтанами.

Его проводники, съежившиеся от холода под своими бурками, совсем растерялись, им, голодным, усталым, вовсе не хотелось оставаться одним в этом селении, где их могли ждать любые неприятности. Они всего боялись.

— Клянусь святым Карапетом из Муша, ага-джан, лучше не надо рисковать,— попробовал возразить Акоп.— Куда ты, туда и мы.

— Да вы не бойтесь, ступайте прямо в селение,— успокоил их Эмин.— Если сейчас я окажусь с вами, то ни мне, ни вам несдобровать, а коли спросят обо мне, говорите, мол, ага из Англии. Они побаиваются франков* и вас не тронут, поверьте, все будет хорошо. Потом догоните меня.

_______________________
*Франками в Турции называли европейцев.
_______________________

— Ладно, лао...

Акоп молча кивнул и потянул коня за узду. Братья безмолвно последовали за ним.

Солнце клонилось к закату. Эмин пришпорил своего коня. Бедное животное, уже почувствовавшее близость конюшни, вынуждено было снова двинуться в путь. Дорога терялась в снегу и уводила в холод и мрак. Конь, почувствовав нетерпение хозяина, попытался ускорить бег, но снег был глубоким да и усталость давала о себе знать.

Эмин опустил поводья. Пусть бедное животное идет как может.

Когда Эмин добрался наконец до Джениса — первой армянской деревни на его пути, на землю уже опустились сумерки. Стояла удивительная тишина.

Он снова пришпорил коня. Как мечтал он увидеть своих соотечественников, рассказать им о своих горестях и переживаниях, сомнениях и мечтах, о своей борьбе, о том, почему путь из Индии в родную Армению лежал сначала через Англию.

Неожиданно, словно по сигналу, все жители деревни высыпали ему навстречу. Когда крестьяне увидели Эмина, сидящего на отличном сером скакуне, в широкополом пальто, высокой шапке, с двумя пистолетами на поясе, они подумали, что это турок-чиновник, что он, должно быть, в высоком чине и прибыл по важному делу. В такой неподходящий час просто так не приезжают.

Каково же было их удивление, когда Эмин, весело улыбаясь, заговорил с ними по-армянски. Крестьяне попятились, некоторые даже разгневались, поняв, что ошиблись, что приняли его за турка, словно Эмин был в этом повинен. Однако не разошлись. Многие остались поглазеть на пришельца. Кто он и что ему надобно? Было странно, что христианин, к тому же армянин, вооружен, путешествует на коне один-одинешенек в такую непогоду на ночь глядя.

Эмин сразу все понял и огорчился. Они испугались чужестранца: готовы были раболепно склониться перед ним. И рассердились на своего соотечественника: что он для них по сравнению с турком! Что же делать?! Духовное рабство куда страшнее телесного. Тем сильные и держатся, что слабые безропотно покоряются им. Как отвратительно!

И тогда Эмин, как строптивый ребенок, решил испытать этих людей, ведь с такими, как они, он мечтал сражаться за свободу родины.

Крестьяне недовольно переговаривались, нашлись даже такие, кто попытался ухватиться за узду, им, верно, хотелось заставить всадника спешиться. Неожиданно Эмин выпрямился в седле, выхватил из-за пояса пистолеты, выругался по-турецки и грозно заорал. Он кричал, что только испытывал гяуров, что скоро сюда явятся его солдаты и камня на камне не оставят от этой деревни.

Услышав эти слова, произнесенные по-турецки, грубые ругательства и угрозы, ошеломленные крестьяне стали в испуге расходиться. Тогда Эмин снова закричал, приказывая им не двигаться с места. Поеживаясь скорее от страха, чем от холода, они опустились на колени и стали жалобными голосами сулить пришельцу всякие дары.

Эмин кивнул в знак согласия, обещая быть снисходительным. Потом жестом показал, что хочет сойти с коня. Несколько человек тут же ухватились за узду, еще несколько подбежали и повисли на стременах, и Эмин степенно спешился. Потом с пренебрежительной усмешкой спросил:

— Где я буду ночевать?

— В доме у реса.* Где же еще? — послышалось со всех сторон.

_______________________
*Рес — староста.
_______________________

— Ступайте и скорей предупредите реса.

Все окружили Эмина и повели в дом к старосте.

Это было довольно большое строение с плоской крышей, двор с четырех сторон был обнесен высокой, под стать крепостной, стеной. Когда Эмин с толпой крестьян вошел во двор, на балконе, поддерживаемом массивными столбами, который здесь называли эйваном, появился грузный мужчина с огромным животом и густыми усами; завидев его, крестьяне взволнованно, перебивая друг друга, закричали:

— Погляди, рее, на этого человека, он... Чего же ты стоишь? Принимай гостя!

— Гость от бога,— проговорил староста.— Я твой слуга.

Коня Эмина немедля отвели на конюшню, насыпали ему корму, дали воды, а его самого повели в дом. Староста встретил его на краю эйвана. Он приложил руку к сердцу, глазам и ко лбу, а затем, склонившись в поклоне, сказал:

— Приказывай, все будет исполнено. Ты в сердце нашем, свет глазам твоим, ты наш желанный гость, ага. Все, что я имею,— твое. Милости прошу.

Они вошли в просторную комнату, которую здесь называли ода. Поспешно зажгли стоящие в четырех углах масляные лампады. Эмин невольно взглянул наверх. Почерневшие бревна потолка были подогнаны друг к другу наискось так, что в центре образовалось нечто вроде купола, заканчивающегося ердыком — отверстием, из которого проникал слабый закатный луч и играл на закоптелых бревнах. В глубине комнаты была ниша и в ней дверь в хлев, оттуда доносился запах сена и навоза.

Люди жили рядом со скотиной, рождались и в конце концов умирали, так и не поняв, зачем они родились, зачем жили и куда уходят.

Размышления Эмина прервал староста. Показывая на лежащие на ковре у стены подушки и продолговатые мутаки, он попросил:

— Пусть ага присядет, пока его слуги приготовят еду.

Эмин огляделся по сторонам. Никакой мебели, если не считать двух венских стульев и довольно большого зеркала, которые здесь, среди ковров и карпетов,* выглядели неуместно.

_______________________
*Карпет — тонкий грубошерстный коврик.
_______________________

Еще в детстве, живя в Персии, Эмин умел сидеть по-турецки. Он направился туда, куда ему указал староста, и сел. Слуга обложил его круглыми упругими подушками и мутаками. Крестьяне молча стояли поодаль, у дверей, ожидая, что изволит приказать ага.

Во дворе послышалось блеяние барана. Вероятно, его резали в честь неожиданного гостя. Эмин взглянул на стоящего перед ним старосту (тот покорно ждал, скрестив руки на груди), на согбенных крестьян и горько усмехнулся. Ему стало больно за свой народ, который в таком страхе склоняется перед первым встречным чужаком.

Молодая женщина, наверное невестка реса, принесла в круглом тазу воду, поставила перед Эмином. Он умылся.

Быстро расстелили скатерть, появились лаваш, сыр, вино в бурдюке. Эмин потянулся за хрустящим хлебом, он был голоден. Кивнул ресу, приглашая — мол, давай садись поближе. Толстый и уродливый, с густыми усами человек снова поклонился ему и пробормотал:

— Нет, нет, ага-джан, я так постою.

Эмин поел плов. Но от шашлыка, как добропорядочный христианин, отказался. Была среда, пост. Староста, видя, что гость не хочет есть шашлык, подумал, что тот недоволен чем-то и ждет подачки. Это было обычным для турецких чиновников. Когда их угощали в армянских селах, они часто отказывались от еды, даже не разрешали давать корм лошадям, но требовали денег.

Эмин не знал всего этого. Но, увидев, как староста забеспокоился, а стоящий рядом пожилой крестьянин, который, по-видимому, пользовался уважением, сказал что-то о деньгах, заподозрил неладное. Подозрения его усилились, когда крестьянин провел ладонью по седой бороде и, отложив папаху в сторону, направился к дверям.

— Пусть ага не беспокоится, мы мигом соберем что надо.

Эмин понял все и разгневался не на шутку. Он велел никому не двигаться с места и, повернувшись к старосте, выкрикнул — гнев душил его:

— Послушай, рес, и вы, христиане, вам что, не нравится, что ваш соотечественник свободен?

Услышав эти слова, рес застыл на месте, потом вопросительно взглянул на стоящего вблизи старика и повел плечами:

— Не ведаю, ага-джан.

— И почему вы все такие покорные? Ведь у вас есть своя земля, только властителей нет, князей и царя. Вы что же, не любите свободу? Да?

Староста вконец оторопел и стал беспомощно и недоуменно качать головой.

— Свобода наша, ага, в мире ином. Так нам внушают. А царь наш и владыка Иисус Христос...

На этот раз растерялся Эмин.

— Что ты мелешь! И кто вам только голову заморочил таким вздором?! Кто?!

— Святые отцы учат, что армянский народ со дня сотворения мира был под властью иноверцев и так должно быть всегда...

— Ошибаешься, рес, и других вводишь в заблуждение. Весь ужас не в том, что вас хотят поработить, а в том, что вы сами желаете остаться рабами. Привыкли гнуть спины денно и нощно... Самое страшное на свете — это быть рабом в душе. Вы что же, не хотите получить свободу, так и собираетесь умереть под турецким игом?

— Да ведь нам все время так говорят, ага... А мы что сами можем? — Староста замолчал и снова тоскливо глянул на стоящего рядом старика, словно просил у него помощи.

— Народ, мои соотечественники,— Эмин поднялся,— я преодолел тысячи верст, пришел к вам со святой целью. Поклянитесь на Библии, что выслушаете меня...

Староста теребил густые усы, в его глупом взгляде таилось недоумение: кто этот человек, зачем здесь и чего ему надо?

Он долго бы еще стоял так, ничего не отвечая, если бы старик, многое на своем веку повидавший, не подтолкнул его. Поглядев на него, староста молча поклонился.

— Клянусь тебе, мы сделаем все, что ты прикажешь. И я, и Аджи Саак,— он указал на старика,— и все люди,— он повернулся к собравшимся.

Лицо Эмина просветлело.

— Сначала уберите это мясо. Я такой же христианин, как и вы. И сегодня у меня постный день.

Услышав эти слова, староста смутился. Он о чем-то догадывался, однако боялся поверить в это. Удивился и Аджи Саак. Теперь он вопросительно посмотрел на старосту. Это не ускользнуло от Эмина. Он почувствовал, что один неверный шаг — и он лишится с таким трудом завоеванного доверия. Тогда он медленно протянул руку к нагрудному карману. Там у него лежала «История Армении» Мовсеса Хоренаци.

— Пусть один из вас,— сказал он тихо,— приведет сюда священника.

— Зачем это, ага? — испугался рес.— Наш священник всю Библию наизусть знает.

— Вот потому-то я и хочу, чтобы он пришел.

— Как хочешь,— проговорил староста и, повернувшись к одному из крестьян, крикнул: — Цатур, ты что, оглох? Беги за священником.

Вскоре тяжелая дверь отворилась и священник ввалился в черной, покрытой снегом рясе, с большим крестом на широкой груди. Словно сам Саак Партев* явился.

_______________________
* Саак Партев — католикос, один из выдающихся армянских просветителей V века.
_______________________

— Доброго здравия, святой отец,— приветствовал его Эмин, вставая и идя навстречу.

— Да сопутствует тебе всегда удача, сын мой,— произнес тот в ответ. Голос у него был сильный и громко звучал под сводами дома.— Какие вести принес ты нам в такой поздний час?

— Садись, святой отец,— пригласил Эмин.— Хочу прочесть тебе и этим несчастным, обездоленным, кто они есть и откуда пришли, о царях армянских, о великих мужах наших, о том, кто правил нами в древние времена. Дабы ведали они отныне, что не должны быть на этой грешной земле угнетенными...

— Что у тебя в руках, сын мой? Что это за книга? — поинтересовался он.

— Это священная книга, и она очень нужна сейчас нашему народу и еще будет нужна. Это Мовсес Хоренаци.

Эмин медленно раскрыл «Историю Армении» и стал читать. Когда он дошел до описания родословной армян, голос его зазвучал громко и сильно:

— «Иафет родит Гамера, Гамер родит Тираса, Тирас родит Торгома, Торгом родит Хайка...»

Эмин на секунду прервал чтение, словно решил взглянуть, каково впечатление. Собравшиеся подавленно молчали. В напряженной тишине он отчетливо произнес:

— Так знайте, народ наш зовется торгомским, а прародитель наш Хайк.* Вот почему все мы хайки, армяне...

_______________________
*Армяне называют себя ханами, от прародителя Хайка.
_______________________

Дальше было написано о войне Хайка с Бэлом и его победе, о подвигах первых армянских царей.

— Дети мои, слушайте внимательно, слушайте...

— Что же нам делать, ага? — спросил Аджи Саак, и все посмотрели на него.

— Что делать? Разве вы не умеете воевать? Я пришел сюда, чтобы вместе с вами бороться за свободу...

— За свободу? — переспросил священник.— Вы поняли, люди, что он сказал?!

— Гм,— произнес рес, который, видно, так ничего и не понял. Широко раскрыв глаза, он глядел на священника, пытаясь сообразить, что же все-таки происходит.

Эмин, заметив рассеянный взгляд старосты и неподвижные лица крестьян, снова обратился к ним, стараясь объяснить цель своего приезда:

— Вы, верно, слышали о христианах страны франков. Взять крест — значит поднять знамя, с которым идут смельчаки против неверных. Люди со свободной душой выбирают или смерть, или свободную жизнь и не задумываясь встают на борьбу... А те, кто слаб и труслив, кто живет в постоянном страхе, становятся, как бараны, пищей для волков...

Собравшиеся смотрели на Эмина так, словно он был спустившимся с небес существом, которое произносит добрые, но непонятные слова.

Эмин не хотел, чтобы напряжение ослабело, и продолжал:

— Помните первый псалом Давида: «Не устоят нечестивые на суде и грешники — в собрании праведных. Ибо знает господь путь праведных, а путь нечестивых пресечен».

— Справедливы слова твои, сын мой... Зовите сюда всех, зовите всех сельчан. Я скажу свое слово,— неожиданно решил священник.

Когда ода наполнилась людьми, он встал во весь рост и произнес:

— Дорогие братья и сестры! Взгляните на этого человека. Его приход предрекал еще премудрый Нерсес Шнорали* ровно шесть столетий назад. Этот муж пришел освободить нас от наших поработителей, от стяжателей, от врагов религии нашей.

_______________________
* Нерсес Шнорали— поэт, просветитель, жил в XII веке.
_______________________

— Я только воин, воин своей отчизны, — не у держался Эмин,— который, покинув дом, бродит по белу свету, чтобы найти путь к спасению родного края.

— Нерсес Шнорали говорил, что через шесть столетий народ армянский освободится от ига неверных. Шесть столетий уже прошло, осталось двадцать восемь лет... Так молвил пророк, которого нам ниспослал всевышний.

— Святой отец,— неожиданно перебил его Аджи Саак,— чего же ты до сих пор держал язык за зубами, будто воды в рот набрал, а?

— Ничего ты не понял, Аджи. Ты, который Иерусалим повидал, ты-то должен был это понять. Слушайте меня, люди, как говорится в народе: «Рыба не поймана, а вода уже кипит». Ну куда мне было спешить? Сейчас, слава богу, вы сами все увидели.

— Увидеть-то увидели,— снова вмешался Аджи Саак,— а дальше? Что с нами станет, если он уйдет? — Аджи показал на Эмина.

— Наш гость белый свет повидал. Он нам сам скажет, что будет потом и что нам делать. Но, насколько я понимаю, он приехал к нам узнать, как мы здесь живем. Чего хотим, трусливые мы или храбрые, есть ли в нас та благословенная искра, которая дарует свет всему темному миру.

Священник, взволнованный, умолк. А люди, эти грубые, неотесанные крестьяне, которые видели на своем веку только притеснения, обиды и давно смирились с этим, наверное, первый раз в жизни, еще не сознавая до конца происходящего, почувствовали незнакомое дотоле волнение, радость.

В открытый ердык уже проникал ранний предрассветный луч. Зимняя долгая ночь показалась всем удивительно короткой.

— Ага,— сказал священник, поднимая вверх руки, словно был в церкви,— божий свет пролился, свет...

Он умолк, а потом стал читать заутреню. Торжественно звучал его громкий голос в этих стенах под этим высоким для крестьянского дома куполом. Эмин преклонил колени. Крестьяне сделали то же самое. Кряхтя, опустился на колени и хозяин дома. А священник, отрешившись от всего, творил свою молитву:


Свет, света творец, первый свет, чей дворец — неприступный свет!
Небесный отец! Кто хвалим сонмом духов, созданных от света!
Как наши души в свете зари, осияй твоим мысленным светом!*

_______________________
*Строки из стихотворения Нерсеса Шнорали в переводе В. Брюсова.
_______________________


Потом народ разошелся. Эмин, которому постелили здесь же, в оде, попытался уснуть. Но долго не мог сомкнуть глаз, находился в полузабытьи.

Он проснулся от какого-то шума. Вскочил и невольно пошарил рукой под подушкой, куда перед тем, как лечь, по обыкновению сунул пистолеты. В первое мгновение он не мог вспомнить, где находится. Вокруг сплошной мрак. Только ердык светится. Эмин потер лоб. События этой ночи казались сном, вдруг он все вспомнил: первые минуты в этом селении, враждебные взгляды людей, грубое лицо старосты, длинную бороду Аджи Саака, вдохновенную молитву священника. Нет, все это не сон!

Эмин поднялся, направился к двери, отворил ее. Шел снег, такой легкий и нежный, что казалось, сама природа решила научить человека добру и ласке.

На скрип засова показался староста. Его густые усы покрывал иней. Был он некрасив, груб, лицо его оставалось взволнованным и немного испуганным.

— Ага,— сказал он беспокойно,— трое каких-то мужчин спрашивают тебя. Говорят, мол, твои люди.

— Сейчас, сейчас,— Эмин бросил пистолеты на кровать и взял пальто.

При виде пистолетов староста попятился.

— Я лучше схожу скажу им, что вы придете,— заторопился он и быстро исчез.

Эмин натянул сапоги, вложил пистолеты в кобуру и вышел, накинув пальто на плечи. От холодного горного воздуха его зазнобило.

На эйване стояли Акоп, Арут и Агаси.

— Ну что, как дела? — спросил их Эмин.

Ответил, как всегда, Акоп, братья только покачивали головами:

— Ага-джан, здорово мы отделались.

— От кого?

— Ты правильно поступил, ага-джан, что оставил нас в Эни-Койуме, а сам отправился дальше. Только мы въехали в селение, стали искать пристанище, где

провести ночь, притащился за нами аскер и, знаешь, лао, привел нас прямо к онбаши.* Вошли мы, поклонились и стоим, а он точно с цепи сорвался, стал грозиться головы нам отрубить, если мы не выложим правду. А сам допытывается: «Кто тот гяур на коне, который сюда не заехал, а с дороги назад повернул?» Я ему отвечаю: «Ага-джан, дай бог тебе здоровья, откуда мне знать. Знаю только одно: человек этот англичанин, а мы слуги его». И еще я ему сказал, что хозяин наш за все время пути никакого внимания не обращал ни на беев, ни на пашей. У него, мол, белый фирман есть от султана, да воздаст ему господь сторицею. Как я это сказал, лао,— продолжал Акоп,— злобу его как рукой сняло, словно огонь водой залили. Позвал он старосту деревенского и велел, чтобы за нами хорошо присмотрели, лошадям сена не забыли дать, нам — чего пожелаем. Верно я говорю, Арут, Агаси?

_______________________
* Онбаши— десятник.
_______________________

Братья молча кивнули.

— Напугали этого онбаши,— довольно улыбнулся Эмин,— И видимо, порядком напугали. Так и надо. Молодцы.

— Коней в конюшню отвести, ага? — спросил Акоп, глядя па лошадей, стоящих по колено в снегу.

Поздно, в дорогу пора.

— Нет, нет, сделай милость, — вмешался староста, который стоял рядом и прислушивался к их разговору.— Ты наш гость, ага. Три дня ты свет очей наших.

— Я бы остался, но не могу, времени в обрез. Ждут меня. Да и погода, сам видишь, какая.

— Ага-джан, сделай милость! Как же после всего, что было, так вот тебя отпустить?

— Нет, не могу.

Староста поклонился:

— Твоя воля. Разреши только стол накрыть. Голоден ты. И люди твои голодны. Надо же подкрепиться, а?

— Накрывайте,— согласился Эмин,— только побыстрее.

Пока Эмин вместе с проводниками трапезничал, в комнату, задыхаясь, вбежал священник. Видно, ему уже сообщили, что гость собрался в путь-дорогу, и он торопился.

— Да благословит господь пищу вашу, люди добрые! — произнес он, усаживаясь.— Да благословит господь путь твой!

— Святой отец,— сказал Эмин, вставая,— ты не должен забывать вчерашний день. Мы посеяли семена, остается вовремя поливать их и взращивать. Читая проповеди, учи людей, они должны быть готовыми к грядущим сражениям. Поддерживай в них стремление к свободе. Вот ты, рее, сегодня испугался оружия, не дело это, привыкай. И пусть народ тоже приучится к оружию. Будьте готовы, настанет срок... А сейчас благослови нас, святой отец.

Священник осенил их крестным знамением и произнес:

— С добром пришел ты к нам, в добрый час! И пусть господь наш армянский помогает тебе, освещает путь твой!

За порогом уже нетерпеливо ржали лошади. Эмин надел пальто и быстро вышел. Остальные двинулись за ним. Он легко вскочил в седло, Акоп и братья последовали его примеру.

— Прощайте! Ждите и мужайтесь. Не теряйте надежды! Пусть слова эти станут нашим девизом,— сказал Эмин и пришпорил коня.

Неожиданно зазвонили колокола маленькой сельской церквушки. Наверное, так повелел священник. Крестьяне молча сняли папахи.

Кривые улочки села вскоре кончились. Взволнованные внимательные лица крестьян, разговоры, молитва священника, необычная эта ночь — все осталось позади. Но звон колоколов еще долго отдавался в ушах.

Небо было удивительно ясным, снег белел под слабыми лучами зимнего солнца, которое совсем не грело. Нежаркое зимнее солнце, подобное той смутной надежде, которую зажег Эмин в сердцах этих людей.

Книга I:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18  гл.19  гл.20  гл.21

Книга II:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18

 

Дополнительная информация:

Источник: Эдуард Авакян,"Одной жизни мало".
Издательство «Советский писатель», Москва, 1988г.
Предоставлено:
Георгий Карибов
Отсканировано: Георгий Карибов
Распознавание: Георгий Карибов
Корректирование: Анна Вртанесян

См. также:

Ованес Гукасян, Воскан Ереванци

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice