ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Эдуард Авакян

ОДНОЙ ЖИЗНИ МАЛО


Книга I:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18  гл.19  гл.20  гл.21

Книга II:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18


КНИГА ВТОРАЯ

ПОПРАННАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ


Я, в покаянье, сделал все, что мог,—
Себя на муки вечные обрек,
Но глас печали с гласом благовестья
Соединил созвучьем слов и строк.
На этом свете существуют вместе
Боль и надежда, слава и хула.
С деяньем рядом — суд, с грехом — возмездие,
Бесчестие сосуществует с честью
И с добрыми недобрые дола.

Григор Нaрекаци


ГЛАВА ПЕРВАЯ

В первый день первого осеннего месяца древняя столица России встретила Эмина необычайным оживлением, предпраздничной суетой. Здесь открылась ярмарка, которая каждый год проходила осенью на Красной площади близ собора Василия Блаженного. Вдоль кирпичной зубчатой стены выстраивались рядами разноцветные ларьки, заваленные тафтой и шелком, парчой, привезенной из дальних стран, разнообразной снедью, фруктами. Крикливые цыгане водили на цепях медведей. Были раскинуты балаганы, петрушки визгливыми голосами выкрикивали свои остроты. Люди судачили о том, что из Санкт-Петербурга на коронацию пожалует сама августейшая императрица Екатерина II, а вместе с нею сенат, все правительство, именитые чиновники, дворяне. Спешили в Москву и представители иностранных держав — выразить почтение ноной императрице.

Когда въехали в город, Эмин почувствовал, что присутствие сержанта Ермолаева и казаков сковывает его, хотя вели они себя чинно и многие принимали его за сановного чиновника. Однако это ему не доставляло радости. Эмин утешался мыслью, что из Санкт-Петербурга, наверное, приедут и его друзья и ему не придется туда ехать.

Когда он был здесь первый раз, мела метель, Москва утопала в снегу и возможности осмотреть город не было. Сейчас, проезжая по ее улицам, он с интересом разглядывал разношерстную толпу. Люди балагурили, пели, плясали под гармошку. Но Эмин смотрел больше на дома и церкви. Долго не отводил глаз от храма Василия Блаженного, восхищала кремлевская стена, башни, бойницы, остроконечные шпили.

Но сразу же за Кремлем начиналась деревня — деревянные домишки в один или два этажа, невзрачные, потемневшие от дождя; многие улочки были дощатые, кривые, кое-где их и вовсе не было. Всюду пыль, грязь, беспечно бродили гуси и ребятишки. Эмин мысленно перенесся в город Великого Петра. Это были врата России в Европу, город прекрасных архитектурных ансамблей.

По предложению Петра Ермолаева, а это предложение, как отлично понимал Эмин, означало приказ, они остановились на Тверской-Ямской в двухэтажном кирпичном доме с широкими воротами и большим двором, где казаки разместили своих лошадей.

С улицы доносился разноголосый шум; празднество началось — звонили колокола далеких и близких церквей. Эмин стоял у окна в одной из мрачных комнат и грустно смотрел на улицу, не зная, что предпринять. У него было одно желание: встретиться с графом Воронцовым. Когда же кончатся эти скитания из Санкт-Петербурга в Москву, из Москвы в Астрахань, из Астрахани в Кизляр и обратно? Может, пора, наконец, прекратить противоборство с коварной судьбой и возвратиться назад? Но куда? В Англию, где у него никого нет?! В Индию, где его больше не ждут?! Нет, это невозможно. Нельзя отчаиваться. Он позвал Мовсеса и велел отправиться с письмом Сарафова к Лазареву.

Мовсес, за которым Петр Ермолаев следил не столь строго, пошел разыскивать дом царского гоф-ювелира.

Вернулся он довольно скоро, в радостном настроении. Ему удалось увидеть самого старика Лазарева и его сына Ованеса, которого здесь называли Иваном. Тот встретил Мовсеса радушно и, когда прочитал письмо, стал еще любезнее — обещал помочь встретиться с графом Воронцовым, заметив, однако, что сейчас, во время празднеств, сделать это нелегко. Надо набраться терпения.

Прошла неделя, Эмин думал, что Лазарев-младший в праздничной суете забыл и о них, и о письме Сарафова. Но Иван Лазарев никогда ничего не забывал. Вскоре он сообщил, что им необходимо явиться в Охотный ряд, в двухэтажный дом, где временно разместилась Коллегия иностранных дел.

Сержант Ермолаев, как и следовало ожидать, не позволил Эмину идти одному: приказано не спускать с него глаз! Он обязан, мол, лично вручить его сиятельству графу Воронцову корреспонденцию и докладные генерала Ступишина и его превосходительства губернатора Астрахани Неронова.

В верхнем зале здания Коллегии, красиво убранном по случаю торжеств, навстречу им поднялся молодой человек: волнистые черные волосы, высокий лоб, нос с горбинкой. На шее у него блестел орден Святой Анны.

Это и был Иван Лазарев. Он деловым шагом приблизился к Эмину, улыбнулся, как давнему другу, пожал руку и поблагодарил его за письмо от Мовсеса Сарафова, присовокупив, что постарается сделать для земляка все, что возможно.

Втроем — Эмин с Иваном Лазаревым впереди, сержант Ермолаев за ними — они поднялись по лестнице в приемную графа Воронцова. Дымчатая обивка стен, тяжелая под дуб мебель, книжный шкаф с рядами книг в золоченых переплетах, массивный письменный стол — все говорило о вкусе хозяина.

Граф с улыбкой поднялся им навстречу. Любезно поздоровался с гоф-ювелиром царского двора, который успел удостоиться больших почестей от новой самодержицы, пожал руку и своему давнему знакомому господину Эмину.

Обрадовавшись столь радушному приему, сержант Ермолаев чеканным шагом подошел к столу, протянул письма и остался стоят!, навытяжку. Граф, бегло взглянув на пакеты, поданные сержантом, повернулся к Эмину, указав рукой на стоящий рядом стул, пригласил сесть и спросил:

— Почему вы вернулись из Кизляра? Может, изменили вашему давнишнему намерению поехать в Грузию?

Иван Лазарев, который устроился в мягком кресле напротив, перевел вопрос. Эмин на мгновение замешкался. Что ответить? Как объяснить все графу? Что бы он ни сказал, он невольно скомпрометирует таких официальных особ, как генерал Ступишин и высокочтимый губернатор Неронов.

— Нет,— возразил Эмин, иного выхода, как сказать правду, у него не было.— Не изменил и не думаю отказываться от своего решения, ваше сиятельство. Я удостоился чести вновь встретиться с вами по приказу генерала Ступишина. Он отправил сии письма и докладные, приставив ко мне вот этого сержанта не столько для охраны моей особы, сколько для того, чтобы он следил за мной, как за пленником.

Услышав эти слова, граф перестал улыбаться. Он строго посмотрел на сержанта и неожиданно закричал на него так, что бедняга Ермолаев попятился, поскользнулся на блестящем паркете и чуть не упал. В одно мгновение он выскочил из кабинета.

Эмин и Иван Лазарев невольно рассмеялись. Улыбнулся и граф. Потом распечатал докладную генерала Ступишина и, прочитав, сказал:

— Оказывается, вас, господин Эмин, приняли за армянского князя...

— Это потому, что я последовал совету царя Теймураза и для пущей важности назвался князем. Пока я добирался до Кизляра, князь превратился в наследника армянских царей.

— Слава подобна снежному кому,— присовокупил Иван Лазарев.— Она растет с каждой минутой, но стоит показаться даже слабеньким лучам солнца и... всему конец.

Граф, молча читавший остальные письма, с отвращением отстранил их и сказал, что удивляется, как господин Эмин подчинился приказу генерала, как он мог вернуться назад.

— Не только приказу генерала, но и губернатора, который двуличен как Нерон и хитер как лиса.

Когда Лазарев перевел слова Эмина, граф попросил сказать ему, что получил недавно письмо из Англии от своих друзей, которые лестно о нем отзываются.

Эмин не посмел спросить, кто вспомнил о нем. Его обрадовал сам факт: друзья не забыли о нем. Несказанно обрадовался он, и когда Воронцов сообщил, что русский посланник в Англии князь Голицын возвратился из Лондона и императрица назначила его вице-канцлером.

— Все это не столь важно,— подытожил граф Воронцов,— но как быть с докладной генерала Ступишина, написанной трусливо, я бы даже сказал, со злым умыслом?

Граф говорил опустив глаза, словно бы один и размышлял вслух.

— Отвратительный гнусный человек,— он покачал головой.— Выходит, если бы я не знал вас, если бы не письмо ваших друзей из Англии, эта докладная, я бы назвал ее скорее обвинением в ваш адрес, должна была нарушить все ваши планы. Я обязан верить своим подчиненным. Нет, нет! — Граф почувствовал, что, когда Иван Лазарев перевел последние слова, Эмин смутился.— Нет, не подумайте ничего дурного! Я верно понял все, и докладная генерала Ступишина ничему не может помешать. Я верю своим английским друзьям, князю Голицыну, он также отзывался о вас весьма положительно. Верю и глубокоуважаемому Ивану Лазареву, который помимо взятой на себя миссии переводчика ходатайствовал о вас. Вы, конечно, получите все необходимые бумаги и отправитесь туда, куда так стремитесь.

Прием был окончен. Граф Воронцов встал, подошел к Эмину и пожал ему руку, затем, повернувшись к Ивану Лазареву, сказал:

— Переведите, прошу вас: для получения пропуска необходимо снова представить прошение в Коллегию иностранных дел. Объясните, что это всего лишь формальность.

После этой встречи Эмин вздохнул свободно: избавился наконец от всевидящего ока сержанта Петра Ермолаева. Теперь его интересовало, нет ли в Москве кого-нибудь из его английских друзей, которые замолвили бы за него слово в Коллегии иностранных дел. Вскоре он с сожалением узнал, что английский посланник мистер Кейт, капеллан Дюма реек и доктор Минеи отбыли из России, что в Москву приехал новый посланник лорд Букингем, с которым он не был знаком.

Эмин решил, что надо представиться ему. Но быстро встретиться с лордом Букингемом ему не удалось — все еще продолжались торжества. Тем временем его неожиданно вызвали в Коллегию иностранных дел, чтобы выяснить какие-то вопросы. Что это были за вопросы, Эмин не знал, но разволновался, хоть и скрывал это от Мовсеса. Правда, граф Воронцов несколько дней назад так радушно встретил их с Иваном Лазаревым. Но что улыбки и радушный прием? Эмин повидал на своем веку столько зла, что был готов ко всему.

В назначенный час в сопровождении молодого секретаря Коллегии иностранных дел он проследовал в довольно большую, но мрачную залу, где, как в суде, стояли стулья с высокими резными спинками. Здесь Эмина ожидали несколько высокопоставленных чиновников Коллегии, старых и молодых, с орденами и без орденов, у всех были серьезные лица, строгие и пытливые глаза.

Увидев сидящего за столом графа Воронцова, который снова улыбался ему своей загадочной, ничего не говорящей улыбкой, он несколько успокоился. Рядом с графом Воронцовым сидел, опустив голову и рассматривая собственные ногти, князь Голицын, вице-канцлер. Казалось, совсем недавно Эмин сидел напротив него во дворце лорда Индингтона и воодушевленно рассказывал о прусском короле.

Когда Эмин медленно приблизился к деревянной перегородке, граф Воронцов повернулся к князю и спросил, знает ли он этого человека? Князь Голицын вскинул голову, на мгновение задержал на Эмине взгляд и тихо, холодно бросил: «А как же!» Эмин решил, что ждать помощи от князя не стоит. Но тут же успокоился, когда ему объявили, ради чего он приглашен. Граф Воронцов заявил, что по специальному приказу августейшей императрицы Коллегия занимается вопросами, которые имеют непосредственное отношение к Турции и Персии, а господин Эмин прекрасно осведомлен о жизни этих двух стран, ездил по Восточной Анатолии. В настоящее время отношения с Турцией обострились. Турецкий султан тайно сотрудничает с крымскими татарами и горцами Северного Кавказа, вмешивается во внутренние дела Речи Посполитой. Господина Эмина просят рассказать о Турции все, что он знает.

Что и говорить, Эмин многое знал о Турции. Он рассказал об экономическом состоянии страны, о янычарах, которые держат народ в страхе, о том, что Турция давно утратила былое могущество, хотя она еще в состоянии держать под пятой многочисленные народы, населяющие Балканы, Кавказ. Эмин говорил и втайне радовался, что императрица интересуется этими вопросами. От отношения России к Турции зависит судьба больших и малых народов.

— Вы рассуждаете так, словно изучали эту страну,— заметил граф Воронцов. Ваше сиятельство, это действительно так, и на это у меня есть причины и основания...

— Господин Эмин, может быть, вы откажетесь пока от поездки в Грузию и поступите на службу в русскую армию?

— Нет, нет! — резко ответил Эмин, думая, что граф собирается отказать ему в его просьбе.— Ваше сиятельство, если бы Россия вступила в войну с Турцией или Персией, я бы согласился с вашим предложением не колеблясь. Но оставаться в России сейчас — значит зарекомендовать себя трусом. Я дал обет посвятить свою жизнь освобождению родины и не могу его нарушить.

— Так, так,— неожиданно поднял голову князь Голицын. Ему понравилось сказанное Эмином.

И, как бы выражая мнение всех, граф произнес:

— Достойные слова! Наша аудиенция окончена, господин Эмин. Коллегия удовлетворена. Ваше прошение рассмотрено и решение принято. Прошу Вас представить все вышесказанное о Турции в письменном виде.

Стоял конец октября, когда Эмин получил ответ и новый пропуск. Радостный, он спешил домой, чтобы сообщить Мовсесу об успехе.

— Мовсес! Мовсес! — закричал он с порога, размахивая над головой бумагой.— Посмотрим, что скажет на сей раз генерал Ступишин.

— Не забывай о Неронове,— охладил его пыл Мовсес, беря у Эмина пропуск.— А меня вписали?

— Да, да, читай!

«Паспорт,

выданный Иосифу Эмину из Коллегии иностранных дел для проезда через Астрахань и Кизляр за границу.

По указу е. и. в. государыни императрицы Екатерины Алексеевны, самодержицы всероссийской и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляется чрез сие, кому о том ведать надлежит, что показатель сего армянин Иосиф Эмин с одним служителем Моисеем Варламовым и со всеми находящимися при нем собственными его вещми отпущен из России чрез Астрахань и Кизляр за границу. Во свидетельство того отпуска и для свободного проезда дан ему сей паспорт за е. и. в. печатью из Государственной коллегии иностранных дел, который пред отъездом отсюда объявить в Главной полицмейстерской канцелярии в Москве.

29 ноября 1762 года
У подлинного подписано тако:
граф Михаила Воронцов».


Мовсес прочитал, отложил бумагу и задумчиво произнес:

— Все это хорошо. Но вот вопрос: как мы с тобой поедем?

— В карете, на санях, на лошадях, наконец, пешком пойдем! Что с тобой стряслось, Мовсес?

— А то,— грустно продолжал тот,— что даже сам сатана не повезет нас, потому что и он потребует денег — единственное, без чего не обойтись в этом про клятом мире.

— Ах, деньги, верно...— протянул Эмин.— Друг мой, это не первый случай, когда в кармане нет ни гроша, и, верно, не последний. Но что поделаешь?! Не оставаться же в Москве из-за этого презренного металла!
Может, найдутся добрые люди и помогут нам.

— Но кто?

— Скажем, лорд Букингем.

— Но ты еще так и не сумел встретиться с ним.

— Встречусь.

Эмин не замедлил отправиться к посланнику. Однако слуга лорда, облаченный в парчовую ливрею, высокомерно ответил: «Лорд занят дворцовыми делами и принять не может».

Единственное утешение, что в этот визит Эмин случайно познакомился с новым капелланом английской церкви и тот обещал переслать его письма, адресованные лорду Нортумберлендскому и миссис Монтегью в Лондон, за что Эмин был искренне ему благодарен. Между тем, как ни пытался капеллан побороть упорство лорда Букингема и уговорить его принять Эмина, тот никак не поддавался. По словам капеллана, лорд Букингем пользовался большим уважением при русском дворе, чем его предшественник, он даже играл в карты с самой августейшей императрицей.

Эмину ничего не оставалось, как махнуть рукой и отказаться от надежды на помощь этого высокопоставленного чиновника.

Мовсес посоветовал написать в Ригу Мюллеру, о Котором Эмин рассказал ему как-то, и попросить, чтобы тот прислал ему деньги в Санкт-Петербург, но Эмин категорически отказался.

Добраться хотя бы до Астрахани, там могли помочь Мовсес Сарафов и другие единомышленники. Только бы добраться туда... Эмин долго думал и принял неожиданное решение. Можно одолжить деньги у настоятеля армянской церкви в Москве Тер-Сукиаса. С условием, что он возвратит их.

Эмин прекрасно знал, что в центре Москвы в Армянском переулке находится церковь, ничуть не отличающаяся от многих православных церквей столицы с Широким луковицеобразным куполом и наружными стенами, выкрашенными в синий цвет. Эта церковь даже отдаленно не напоминала армянские соборы. Во второй приезд в Москву Эмин несколько раз приходил сюда, сблизился с Тер-Сукиасом, который был родом из Муша и знаком с епископом Овнаном. Общее, любезное сердцу знакомство сблизило их. И Эмин не колеблясь обратился к Тер-Сукиасу.

Настоятель, не дав ему закончить, сказал, что жертвует Эмину весь церковный сбор — тридцать рублей,— и положил деньги на алтарь перед иконой богоматери Мариам. Это было поистине спасением. Приняв деньги, Эмин зажег перед иконой богоматери три свечи за успех своего дела...

Все к отъезду было готово. Оставалось только попрощаться с новыми московскими друзьями, и в первую очередь с Иваном Лазаревым, который так помог им. Эмин еще не бывал в московском дворце отца Ивана Лазарева — Лазаря-аги, хотя от местных армян, в частности от Тер-Сукиаса, слышал, как радушен этот сказочно богатый человек.

Дворец действительно был красив: фасад, обращенный к реке, атланты, поддерживающие балконы с витыми решетками, на карнизах окон лепные львиные головы.

Эмина провели в кабинет Ивана Лазарева. Вот так, наедине, он встречался с ним впервые. Беседовали они долго. Наконец Эмин рассказал Ивану Лазареву о своей программе и был глубоко тронут тем, что этот живущий в Москве, вдали от родины человек мечтает увидеть родину свободной. Любовь к ней, как Эмин узнал позднее, внушил ему отец, вместе со своим богатством переехавший из Персии в Москву.

Эмин поделился с ним своими ближайшими планами, сказал, что надеется при поддержке царя Ираклия освободить Армению. Он говорил о том, как важно организовать сопротивление даже в самых отдаленных уголках Армении, о необходимости просвещения. Эмин был убежден, что без просвещения не может быть свободы.

Он говорил с таким самозабвением, что Иван Лазарев невольно взволновался. Его гладко выбритое лицо раскраснелось, светло-карие глаза заблестели. Он сказал, что и сам не раз думал о том, как помочь родине. Теперь ему ясно, что надо делать. В Москве живет много армянской молодежи, которая волею судеб оказалась вдали от родины. Необходимо заняться просвещением, организовать как можно больше армянских школ.

Было поздно, когда Эмин поднялся. Прощаясь с ним, Иван Лазарев протянул ему на прощание кошелек, как он выразился, «на расходы». Этот подарок был излишним, пожалуй, даже оскорбительным, особенно после задушевной беседы, о высоких идеалах, о родине, о свободе и просвещении.

Они вышли из роскошного кабинета Ивана Лазарева и направились по широкому длинному коридору, который был украшен нескончаемым рядом скульптур, а стены увешаны прекрасными картинами. Эмин в восхищении остановился. Это была поистине картинная галерея, она могла бы принести честь любому музею. У стен стояли кресла с позолотой, обитые красной парчой. Пол устлан коврами, которые напоминали, что хозяева долго жили на Востоке.

Неожиданно на диване, стоящем в углу, Эмин заметил старика в золоченых одеждах. Неподалеку сидела пожилая женщина с маленьким прямым носом и густыми морщинками вокруг глаз. На голове у нее была чикила*, украшенная несколькими рядами жемчуга. Это был знаменитый Лазарь-ага — отец Ивана Лазарева и его мать Анна-ханум.

_______________________
* Чикила — женский головной убор.
_______________________

Иван Лазарев представил гостя отцу, сказав, что он тоже персидский армянин, родился в Амадане. Это очень обрадовало старика. Он встал, приблизился неверными шагами, чтобы пожать руку земляку. А когда узнал, что Эмин собирается в Армению, дабы посвятить себя делу освобождения родины, привлек к себе и поцеловал в глаза. Расчувствовавшись, Эмин сначала поцеловал руку Лазарю-are, а потом Анне-ханум.

Лазарь-ага, мигая старческими глазами, на секунду отстранился, словно желая лучше разглядеть Эмина, и неожиданно сказал:

— Словно деревце персиковое, мал ты, ага-джан, жаль мне тебя!

Эмин смутился, даже обиделся. Он ожидал от старика благословения, а услышал насмешку.

Иван Лазарев почувствовал, что гость обиделся. Но ничего не поделаешь: отец стар и многого не понимает. Чтобы рассеять неловкость, он сказал:

— Верно, отец. Мал золотник, да дорог! А золото не нуждается в позолоте. Святое дело он начал...

— Правду говоришь, сынок...

Узнав, что Эмин пришел проститься и скоро уезжает из Москвы, Лазарь-ага почему-то растрогался, руки у него задрожали, в глазах заблестели слезы. Расстроился, быть может вспомнив свою далекую молодость. Он благословил Эмина, а потом приказал жене, по старинному обычаю, положить молодому are в дорогу сахар и чай.

Эмин вышел из роскошного дворца Лазаревых взволнованный и растерянный. На него подействовали радушный прием и благословение старика. Но он не знал, что делать с головой сахара весом в сорок фунтов и с пятью фунтами отменного чая.

 

Книга I:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18  гл.19  гл.20  гл.21

Книга II:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18

 

Дополнительная информация:

Источник: Эдуард Авакян,"Одной жизни мало".
Издательство «Советский писатель», Москва, 1988г.
Предоставлено:
Георгий Карибов
Отсканировано: Георгий Карибов
Распознавание: Георгий Карибов
Корректирование: Анна Вртанесян

См. также:

Ованес Гукасян, Воскан Ереванци

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice