ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Эдуард Авакян

ОДНОЙ ЖИЗНИ МАЛО


Книга I:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18  гл.19  гл.20  гл.21

Книга II:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Несколько дней пробыл Эмин в Муше. Дольше не мог. За это время он успел встретиться с богатыми и влиятельными армянами, которых уважали и с которыми считались в Муше. Они выслушали Эмина внимательно и даже, как ему показалось, воодушевились его программой, его планами на будущее, но он почувствовал, что воодушевления им хватит ненадолго. Оно вообще подобно вспышке молнии. Сверкнет молния, озарит на мгновение все вокруг и погаснет.

Нужно было запасаться оружием. И он вступил в переговоры с оружейниками, однако безрезультатно. Необходимы были деньги. Обещаний много, а денег никто не давал. За несколько дней Эмин понял, что дело, которое он задумал, требует времени. А все эти встречи, разговоры и обещания – много ли от них толку? И не для проповедей приехал сюда он и не собирался заниматься этим в дальнейшем. Проповедовать могут другие, особенно церковнослужители. Он отправился к священнику церкви святой Марии в Муше, поговорил с дьяконом и понял, что оба они настолько невежественны, что им самим не мешает поучиться, не то что учить других.

Страна обезглавлена. Духовенство невежественно. Что делать? Акоп посоветовал ему отправиться в монастырь святого Карапета. Эмин принял его совет. Он хорошо знал, какое значение имеет эта церковь для всего Муша. То же самое, что Эчмиадзин для страны Араратской.

Они выехали из Муша с почестями. Несколько богачей провожали их до ущелья Дзори. Эмин сумел завоевать сердца людей, заронил в них мечту, пробудил надежду на лучшее. Но надолго ли это? Эмин понимал, что за повседневными заботами и горестями угаснет мечта, пропадет вера. Надеялся он на другое...

Монастырь святого Карапета находился примерно в двадцати верстах от Муша, на возвышенности горы Карке. Он был основан еще Григором Лусаворичем и вначале назывался Глакаванком — по имени своего первого настоятеля Зеноба Глака. И еще Иннакян* по названию источников, расположенных поблизости. Только позднее он был переименован в монастырь святого Карапета.

_______________________
* Иннакян— дословно: девять источников.
_______________________

Пока они ехали по Мушской долине, дорога была легкой, но неожиданно она взяла круто вверх, и всадники попали в сплошную завесу тумана, который, медленно перемещаясь, ложился на ближайшие холмы, прятался в расщелинах скал. Незаметно подъем стал круче, а дорога еще труднее. Она уводила все выше и выше.

— Осторожно, лао,— предупредил Акоп, когда конь Эмина поскользнулся на крутом подъеме. Перед ним было ущелье, глубокое, бездонное. А внизу неприметно текла река Муш.

— Это гора Аватамк,— сказал Акоп.— Как верующий на нее подымется, обязательно святого Карапета помянет да молитву скажет. Ты знаешь об этом, ага?

— И помогает, Акоп? — смеясь, спросил Эмин, крепко сжимая в руке уздечку.

— Помогает, лао, еще как! — Акоп, придержав коня, стал что-то тихо бормотать. Эмин, стоящий неподалеку, ясно расслышал: — «Да будешь благословен ты, святой Карапет Муша! Будь нам подмогой в деяниях наших...»

Братья стояли неподалеку и, подобно ученикам, повторяли за Акопом молитву.

Акоп хлестнул коня. Лес сделался гуще. Солнце, выйдя из-за туч, слабо осветило его, деревья и кусты поблескивали, запорошенные вчерашним снегом. Среди ветвей щебетали редкие птицы, которые остались зимовать тут и теперь предупреждали на своем птичьем языке обитателей леса — рядом люди.

Незаметно лес изменил окраску, поредел. Дорога стала ровнее. Кони, почувствовав это, успокоились, понеслись свободно и легко.

— Недалеко уже...

Но, видно, монастырь был еще далеко. Они снова углубились в лес и ехали долго. Неожиданно словно чья-то могучая рука отодвинула в сторону плотную стену леса, их взорам предстало чудесное зрелище. На возвышении — четыре великолепных купола, устремленных к облакам, а вокруг — высокая ограда, казавшаяся неприступной.

Эмин восторженно оглядывался по сторонам. Сказочный пейзаж: густой, непроходимый лес, и посреди него, подобно драгоценному камню в перстне, сверкает, переливается чудо-монастырь. Самой красивой оказалась колокольня, похожая на остроконечный клобук. Церковь состояла из нескольких отдельных

строений, над которыми возвышался восьмигранник купола с зубчатой колоннадой.

— Добрались, ага,— сказал Акоп, слезая с коня.— Вон наружный двор церкви. Паломники останавливаются здесь.

— И мы с ними,— произнес Эмин, не отрывая восхищенного взгляда от купола.

Коней привязали к деревьям и вошли в церковь. Стояла поразительная тишина. Никого не было видно. Погода скверная, не для паломников. Тишину нарушало только журчание реки, столь приятное для слуха — радостный шум воды девяти источников. Воды девяти родников с шумом и ревом сливались в ней друг с другом и с веселым грохотом неслись по горному склону. Внизу находились монастырские мельницы.

Вот притвор колокольни. Снаружи железная ограда, но решетчатая дверь открыта. Эмин, оставив своих спутников, торопливо проследовал в часовню, под ее расписной купол. Немного постояв, прошел в широкий зал. Потолок его держался на двадцати пяти сводах, опиравшихся на восемь колонн.

Эмин жадно оглядывался по сторонам; он так много слышал еще в детстве и позднее об этом знаменитом монастыре, столько читал о нем... Но то, что предстало взору, поразило его.

Он повидал на своем веку много храмов и монастыри, много церквей и соборов. Больших и прекрасных, в пышном великолепном убранстве. Однако ни в одном из них он не испытывал такого глубокого волнения, такого священного трепета, как в монастыре святого Карапета... Ведь он стоял на родной земле! Все эти монастыри, разрушенные или стоящие прочно, богатые или нищие, все они, встречаемые на этой земле, вызывали у Эмина чувство щемящей, исторгающей слезы любви. Так дороги отец или мать, какими бы старыми, убогими и беспомощными они ни были.

На звук шагов из алтаря, который был задернут плотной занавесью, неторопливо вышел одетый в черную сутану церковнослужитель с великолепной бородой и тихо подошел к нему.

Эмину на мгновение показалось, что это из глубины веков во плоти и крови шагнул к нему один из армян-просветителей. Он даже рассмеялся и чуть попятился. Церковнослужитель поднял руку и произнес:

— Будь благословен, сын мой! — Голос его прозвучал под церковными сводами громко и торжественно.

Акоп, Арут и Агаси, которые вошли следом за Эмином, молча опустились на колени за его спиной. Эмин не заметил, как и сам опустился и стоял коленопреклоненный, а потом молча поцеловал руку, которая легко легла ему на плечо.

— Встань, сын мой,— сказал священник, склоняясь к Эмину.— Армянин? Чужестранец?

— Армянин,— повторил Эмин,— и чужестранец...

— Паломник, сын мой?

— Паломник святого и великого дела,— ответил Эмин, глядя на большой крест, висящий у того на груди.

— Да поможет господь во всех твоих благих начинаниях.

— Я пришел к вам с большой болью, с просьбой и великой надеждой.

— Пойдем, сын мой,— произнес священник.— Ежели ты не устал, походим у храма, побеседуем. Кто они? — он указал на братьев, которые все еще стояли на коленях.

— Мои спутники.

Священник подошел к ним, благословил и сказал:

— Идите отдыхайте.

Настоятель медленным, тяжелым шагом прошествовал во двор и направился к часовне. Когда проходили через маленькую, но богато инкрустированную дверцу часовни, он остановился и, указав на одно из надгробий, сказал:

— Здесь покоится прах Ованеса Мкртыча. Каждую субботу и воскресенье, по праздникам много народу Приходит сюда из Муша, Тарона. Видишь, сын мой,— он кивнул на довольно большое каменное строение,— Это дом для паломников. Здесь наш бедный народ страждущей душой внемлет словам господним.

— Велика ли братия?

— Всего семеро нас. Трудные настали дни, сын мой. Паломников мало. Члены братии в деревни ушли. Десятину собирают. Народ теперь иным стал.

— Доходы уменьшились?

— Уменьшились. Молодые бросают страну, уезжают в чужие края. Скитальничество наше не от хорошей жизни. Безбожников стало больше. Отнимают землю, дома, все, что имеют люди...

— И душу,— добавил Эмин.

— И душу, если хочешь знать.

— А по чьей вине?

— Эх, сын мой, вина... Какая там вина? Порядки стали бесчеловечные...

— Знаю, святой отец, многое повидал на своем кратком пути. Столько, что и перечесть невозможно. Гибнет народ, земля страждет. Нет школ, дети не учатся, растут невежественными, как их отцы.

— Все верно, сын мой, ты прав. Но...

— И вот что самое страшное. Армяне теряют свой язык. Язык вместе с верой. А значит, и душу. Насмотрелся я на селения, в которых армяне даже не знают, что они армяне. И удивляются, когда им говоришь об этом. Я встречался с людьми, которые уверены, что родились рабами под властью безбожников и обречены рабами умереть.

— Ты ищешь виновного? Я слышу в голосе твоем возмущение. Напрасно, сын мой, напрасно!

— Вы виновны, святой отец. Простите меня, все вы!

— Мы?! Почему? Мы проповедуем святую веру Христа, держим неугасимым светильник, в чем же наша вина?!

— Да, это верно. Однако этого мало. Отправляйтесь к людям, побудьте с ними и сами убедитесь в том, что происходит. А вас интересует только десятина.

— Мы боремся за душу, сын мой, за душу!

— Вы обещаете им блаженную жизнь на том свете. А люди корень своего счастья ищут тут, на земле. Верно, святой отец?

— Что же предлагаешь ты?

— Пробудить в армянах дух свободы, заставить их вспомнить, что они — армяне. Для этого необходимо внушать им, что они не рабы, что если тебя ударили один раз, ты ударь два. В этом спасение.

— Наша былая слава давно уже покрыта пылью, сын мой,— сказал настоятель с горечью,— смотри, под этими истертыми камнями лежат наши могучие предки, наши славные мужи. Вот могила Мушега Мамиконяна, а эта Гайл Ваана. Вот там, под третьим камнем,— он остановился у полуразрушенного надгробия,— прах князя Смбата. Они были предводителями — великими и могучими, стояли во главе народа. Но их нет, и народ остался обезглавленным.

— Что ж, если нет этих князей, значит, конец? Разве не может родиться новый армянский вождь? Может. Только для этого необходимо пробудить национальное сознание. Вы своими проповедями призываете — подчинитесь! А я говорю — надо бороться!

— Священник не может призывать к борьбе и кровопролитию. На то он и церковник. Достаточно и того, что мы сумели сохранить...

— Цепи рабства, да? Я вижу, что наш народ стремится к свободе, но не знает, как ее завоевать. А вы загораживаете ему дорогу. Вам выгодна мирная жизнь. Собираете свою долю с прихожан. А как зарабатывает ее несчастный крестьянин, вам до этого нет дела!

— И народ хочет мирной жизни.

— Нет, я думаю иначе. Я, который обошел полмира, чтобы добраться до этой земли, заявляю: дайте оружие тем, кто в нем нуждается. А вы боитесь этого. Проповедуете смирение.

— Сын мой, у народа есть хорошая поговорка: «Не лезь на рожон». Человеку дается всего одна жизнь на этом свете, не станет же он собственной рукой губить ее!

— Эх, святой отец,— огорченно покачал головой Эмин,— и это вы называете жизнью. Сдается мне, что мы не поняли друг друга и, видно, не поймем.

— А ты, кто ты сам будешь?

— Я сын торговца из Калькутты Овсепа — Эмина. В юности я дал обет приехать на свою родину — или погибнуть за ее освобождение, или бороться...

А вы, святой отец, проповедуете смирение, учите жить рабами, и умирать ими. Разве не стоит день свободной жизни нескольких лет рабства? Не нужна мне такая жалкая жизнь!

Эмин был подобен барсу, попавшему в капкан, нервно ходил взад и вперед, не зная, что предпринять. Кто виновен, кто?! Ведь существовал же веками дух свободы в народе! Ведь были у армян священники, ратовавшие за свободу...

— Сын мой,— сказал священник примирительным тоном и снова погладил седую великолепную бороду. Он растерялся, увидев, как Эмин разгневался.— Сын мой, мысли твои смутные... Ты прибыл к нам из свободной страны и потому не знаешь боли нашей. Долгие годы я в этой церкви настоятелем. И что же, ты думаешь, в моих жилах не кровь, а водица? Но жизнь доказала, как мы одиноки, как бессильны. Турок сильнее нас. У него есть армия, оружие, казна. А что мы? Разбросанные селения и города, люди, живущие в страхе. Так ответь мне, как я могу призывать к борьбе за свободу?!

— Может быть, я чего-то недопонимаю, знаю только одно,— сказал Эмин, взяв себя в руки,— так жить дальше нельзя. Надо подготовить народ. Мы не имеем права выступать от его имени, он сам должен говорить. И еще вот что: свободу не просят, как милостыню, свободу завоевывают.

— Как?

— Сначала надо пробудить желание добиться свободы, потом взять в руки оружие. Я, святой отец, несколько недель нахожусь в этой стране. Беседую с людьми, просвещаю их, как могу. Люди понимают меня. Народ мечтает о свободе.

— Ты молод, сын мой, ты приехал издалека и только знакомишься со страной, а уже хочешь совершить чудо. Нет, дорогой мой, времена чудес прошли. От нас отвернулись все, кроме господа. Надо уповать на него.

— Ты снова за свое, святой отец. Взгляни вокруг. Грузинский царь стал хозяином своей страны. Он поможет нам, если мы поднимем народ, если сумеем зажечь в душах людей огонь.

— Этот бесцельный спор может продолжаться бесконечно. Ты будешь твердить свое, я — свое. Мы не понимаем друг друга,—сказал настоятель, внутренне возмутившись, но стараясь казаться спокойным.

— Так что же,— не отступал Эмин,— вы отказываетесь?

— Я считаю борьбу в этих условиях бессмысленной. Не настало еще время.

— Когда же оно настанет?

— Не знаю.

— Святой отец, святой отец, это отступничество!

— Не сори словами, не надо! — разгневался настоятель.— Ты не в состоянии ничего изменить, вокруг стена, понимаешь, глухая стена,— и он ударил изо всех сил кулаком по стене.

Умолк на мгновение, а потом, взглянув на Эмина, продолжал:

— Сын мой, вот тебе мой добрый совет, и запомни его хорошенько. Напрасны все твои старания. Я говорю это не просто так. Я прожил долгую жизнь. Ступай с миром, не трави народ, не вноси смуту, и без нее жизнь армян так трудна, так невыносима и горька...

— Я не могу принять ваши советы и не откажусь от своей заветной цели. Я вижу, что среди духовенства нет сейчас досточтимых Сааков и Гевондов. Я должен доказать народу, что несчастная страна армянская еще может рождать отважных Мамиконянов и Гайл Ваанов. И даже если они не сумеют добиться свободы, будут воевать и сложат свои головы как герои.

Эмин резко повернулся, собираясь уйти. Он решил найти своих спутников и немедленно удалиться из монастыря, с которым он связывал столько надежд и где его ожидало столь горькое разочарование.

— Повремени, сын мой,— воскликнул настоятель, видя, что тот собирается уходить.— Ты разгневан сейчас, но я не сержусь. Твой бунт честен и справедлив. Я очень стар, а ты слишком молод. Я благословил путь, приведший тебя сюда, и благословлю твой дальнейший путь. Иди с миром и оставь нас с нашими многочисленными страданиями. Один цветок весны не делает. Не тебе суждено исцелить раны этой несчастной и измученной земли, нет, не тебе...

Эмин, который остановился было на мгновение, думая, что священник скажет ему что-то иное, услышав эти слова, круто повернулся и, пройдя через маленькую дверцу ограды, почти выбежал из монастыря.

Вдали, в глубине двора, Арут и Агаси снимали с лошадей подседельники. Увидев рассерженного Эмина, направляющегося к ним, братья застыли в ожидании.

— Чего вы седла снимать решили, кто вам велел? — еще издали закричал Эмин.— Скорее крепите подседельники, мы уезжаем. В дорогу!

— Ага...— попытался возразить Акоп. Он хотел предупредить, что уже поздно, куда же ехать на ночь глядя, но, посмотрев на мрачное лицо Эмина, умолк.

Братья мигом закрепили седла и подвели коня. Эмин вскочил на своего серого и понуро рванул вперед. Он долго молчал. Куда торопился, что собирался предпринять, где заночевать, и сам не знал. Ему хотелось только одного — уехать поскорее из этого монастыря, от этого настоятеля, освободиться от гнетущих мыслей. В ушах еще звучали насмешливые, обескураживающие слова старого священника, наполнявшие душу тоской.

Они ехали довольно долго, наконец Акоп осмелился подать голос;

— Куда же мы, ага? Не в Муш ли снова?

Эмин с такой силой дернул уздечку, что удила врезались коню в губы. Бедняга встал от боли на дыбы и закружился на месте.

— Какой еще Муш!

— А куда же, ага? Это дорога на Муш.

— Не надо туда. Едем...

— Куда, ага?

— Куда угодно, только бы головы приклонить. День уже клонится к вечеру.

— Верно, ага-джан. Поехали. Вот чуток проедем, а там и монастырь святого Ованеса.

— Нет, не надо. Довольно монастырей. Если поблизости нет деревни, проведем ночь в лесу.

— Нет, нет, ага, как же так, нельзя в лесу. Лучше уж в монастырь, к святому Ованесу.

— Как я могу после всего того, что услышал в монастыре святого Карапета...

— Молчи, лао. Чем тебя святой Карапет обидел?

— Монастырь, конечно, ни при чем. Его настоятель... живет только для живота. Что ему боли родной страны?! «Ступай,— сказал он мне,— оставь нас с нашими заботами. Ступай,— говорит,— и знай, что один цветок весны не делает». Но и весной не все цветы появляются сразу. Сначала подснежник проклюнется, потом фиалка, потом...

— Верно говоришь, ага-джан. Верно, лао, так оно и есть, весна в нашем краю так и приходит.

Акоп произнес это так горячо, что Эмин, удивленный силой его чувства, сказал:

— Значит, ты хочешь в монастырь святого Ованеса?

Акоп, опустив голову, поглаживал гриву коня, кружившего на месте. Арут и Агаси покорно ждали.

— Хорошо,— сказал Эмин,— будь на этот раз по-твоему. Поехали.

Монастырь святого Ованеса находился неподалеку от монастыря святого Карапета. Его построили на северо-западных склонах Сасуна. С трех сторон он

был окружен лесистыми холмами, и только северная часть оставалась свободной. Отсюда, соединяясь с долиной Муша, спускалось к низине несколько ущелий.

Прекрасный вид, открывшийся их взорам, заставил Эмина забыть и о настоятеле монастыря святого Карапета, и об их споре, и он подумал, что поступил верно, послушавшись Акопа и приехав в один из величественных уголков страны армянской.

Эмин устремил взгляд к северу. Там, скрытые в облаках, поднимались Немрут и Гргур. А выше всех, одетый снегами, белел Сипан, восточные склоны которого омывали свинцовые воды озера Ван.

Сколько раз он мысленно уносился в эти места, бродил по этим полям, несся во главе армянской конницы...

— Эгей, ага, гляди, Бингёл*,— Акоп показал на горную цепь, окаймлявшую горизонт.— Летом мы вон на ту гору заберемся...

_______________________
* Бингёл — тысяча родников (турецк.).
_______________________

— Бингёл! Знаю, знаю, как же... Но почему Бингёл?

— Слышал я одну историю, ага-джан. Рассказывают, ага-джан, пас как-то курд-пастух ягнят и видит — ползут три побитые змеи, в крови все. Подползли к цветам» лепестки пообъели, воды попили. Глядит пастух, поднялись змеи из воды совсем другие, точно на белый свет вновь родились. Побежал тогда пастух к хозяину своему, который хворый лежал, да и рассказал ему все, что видел. Пошел хозяин с ним, а пастух ему никак показать не может, на каком цветке змеи лепестки объели, в какой ручей вошли. Рассердился хозяин и говорит: что это, мол, ты даже одного цветка запомнить не можешь... А пастух отвечает ему:

«Бингёл, гезар гёл, аз чи заным кижан гёл»,— что по-курдски значит: «Тысячи родников есть, тысячи ручьев, откуда мне знать который?!» С тех пор и прозвали это место Бингёл.

— Интересная история. Но настоящее-то название горы ты что, не знаешь?

— Бингёл он и есть Бингёл, ага-джан.

Эмин достал свою карту, долго молча разглядывал, а потом поднял голову.

— Земли отбирают, горы отбирают, людей другими делают, имена изменяют. Акоп, Арут, Агаси, послушайте, это же наш прекрасный Бюракан, наше чудо, тысяча родников, господи!

Видя, что братья удивленно смотрят на него, Эмин показал рукой в сторону красивой горы, подернутой голубоватой дымкой, и спросил:

— А это что за гора, может, тоже турков или курдов? — И снова потянулся за картой.

— Это Арнос, Арнос,— послышался сзади незнакомый голос.

Эмин повернулся и только тут заметил подошедшего мужчину. Незнакомец был духовного сана. Широкая сутана до земли, черные волнистые волосы и борода; он скорее напоминал воина-рыцаря, чем священника. Широко шагая, волоча сутану, он подошел и молча остановился рядом со всадниками, глянул вниз. Видимо, и он был очарован необычайной картиной, открывшейся взору.

Потом, вспомнив, о чем говорил, повернулся к Эмину и повторил:

— Это Арнос. С этой древней горой связана интересная легенда. Рассказывают, когда Ноев ковчег во время всемирного потопа достиг здешних мест, Ной, в надежде найти пристанище, обратился к горе и воскликнул: «Ар Нойс, ар Нойс», что означало: «Возьми Ноя». А гора смиренно отвечала: «Иди к Масису, который выше меня». Говорят, с того самого дня эта величественная гора так и стала называться — Арнос, а Масис...

Священник неожиданно умолк и взглянул на северо-восток. Он смотрел долго, словно искал чего-то и не находил. Потом радостно воскликнул:

— Глядите, отсюда виден Масис, наш священный Арарат! Вечная боль и гордость Армении!

Эмин взглянул. Да, это был Арарат, от которого начинался хребет Армянский Пар.

Они долго, зачарованные, смотрели вдаль. Наконец Эмин заметил, что светлый призрак в сгущающихся сумерках постепенно померк, погас.

— Кто вы?— отрывая взгляд от далекого видения, неожиданно спросил мужчина.— Верно, чужестранец? Откуда путь держите? Да поможет вам бог.

— Идем из монастыря святого Карапета.

— Паломники?

— Как сказать...— неопределенно протянул Эмин.— И да, и нет. Мы, если хотите знать, просто путешественники. К тому же заблудившиеся. И не знаем, найдем дорогу или нет, на все воля божия.

— Вы кажетесь мне взволнованным, чужестранец. И разочарованным. И еще усталым. Я настоятель монастыря святого Ованеса. А церковь неподалеку. Близ леса.

— Снова настоятель! — пробормотал Эмин.— Нет, господь свидетель, везет мне сегодня на встречи с ними!

— Чего же вы растерялись? — спросил настоятель, видя, что Эмин не отвечает ему.— Не хотите идти к нам в монастырь?

И тогда Акоп, который валился с ног от усталости, не выдержал и заговорил, желая опередить Эмина:

— Хотим, святой отец, куда уж нам на ночь глядя маяться?!

— Тогда ступайте за мной,— сказал настоятель, проходя вперед.— Каждый заблудший смертный найдет себе пристанище в храме божьем.

Так познакомился Эмин с епископом Овнаном, настоятелем церкви святого Ованеса.

 

Книга I:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18  гл.19  гл.20  гл.21

Книга II:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18

 

Дополнительная информация:

Источник: Эдуард Авакян,"Одной жизни мало".
Издательство «Советский писатель», Москва, 1988г.
Предоставлено:
Георгий Карибов
Отсканировано: Георгий Карибов
Распознавание: Георгий Карибов
Корректирование: Анна Вртанесян

См. также:

Ованес Гукасян, Воскан Ереванци

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice