ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Эдуард Авакян

ОДНОЙ ЖИЗНИ МАЛО


Книга I:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18  гл.19  гл.20  гл.21

Книга II:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

После ухода надзирателя Эмин долго сидел неподвижно. Ему уже стало казаться, что он находится здесь целую вечность. Где он, куда попал?! Ради чего бросил родной дом, Англию, друзей, проделал этот нелегкий путь на родину? Чтобы оказаться вот тут скованным одной цепью с этим толстеньким монахом и хитро улыбающимся мужчиной с черными усиками?

Неожиданно Эмин рассмеялся. Его смех перешел в хохот. Монах испуганно покосился в его сторону и перестал вытирать лицо.

— Господи,— пробормотал он,— не хватало нам еще сумасшедшего... Эгей, кто там? Уведите его.

Горожанин испуганно — на лице у него застыла полуулыбка — отполз в дальний угол, насколько позволяла цепь.

Эмин перестал смеяться так же неожиданно, как и начал. Медленно растянулся на соломе и сказал:

— Ошибаешься, божий человек, я не сумасшедший. Я просто-напросто убил одну из монастырских собак. Понимаешь?

Эти странные слова, серьезность, с которой Эмин говорил об этом, испугали монаха еще больше, чем недавний смех. Он стал судорожно молиться и шептать:

— Господи, помилуй, господи, помилуй, упаси от зла.

— Тебя-то за что сюда посадили, уважаемый? — спросил Эмин.— За какие такие грехи кинули в этот ад?

— Эгей,— снова заорал монах,— нет там, что ли, никого?! — Но потом, поняв, что никто его не слышит, отвернулся к стене.

Эмин оставил в покое этого перепуганного насмерть монаха, повернулся к другому соседу и спросил, что с ним приключилось. Молодой арестант, видя, что новый заключенный перестал смеяться и не опасен сел рядом.

— Со мною, говоришь, что? — повторил он.

— С тобой, а с кем же еще?

— Так я тебе скажу, братец. Я и сам не ведаю. Я бедный парень из Тифлиса. Зовут меня Вано. Там у меня духан. Езжу сюда за вином, покупаю и в Тифлис везу. Часто в Эчмиадзине бываю. Ну, жену, сам понимаешь, с собой не возьмешь. Есть тут одна бабенка...

Эмин понял, что его друг по несчастью болтун, что, если дать ему разговориться, с ним не будет никакого сладу. Поэтому перебил его и спросил:

— Что там у вас в Тифлисе, а?

— Все, что твоей душе угодно, дарагой, все есть, а чего не захочешь, того нет! — улыбнулся Вано и добавил: — А ты кто, ты чем занимаешься?

— Моя история долгая, брат Вано, очень долгая. А где жизнь лучше, здесь или в Тифлисе? — снова спросил Эмин, желая, чтобы тот рассказал о городе, в

который, даст бог, он попадет через несколько дней.

— Да что Тифлис?! Живем себе. Едим, пьем, радуемся жизни! Не то что здесь. Ни пировать не умеют, ни добро сделать. Схватили вот и в эту дыру кинули, разве так можно, дарагой, а?

Вано чистосердечно рассказал, что по делам часто приезжал в Эчмиадзин и встретился здесь с одной вдовушкой. Пожалел ее, обещал жениться, а та, узнав, что у него в Тифлисе жена, написала на него жалобу в церковь. Вот его в тюрьму и упекли. От женщин добра не жди. Дай бог только выйти отсюда, да он их теперь за двадцать верст обегать будет.

Эмин рассеянно слушал историю Вано и думал о том, что делать дальше. Надо отправиться в Грузию, попасть во дворец царя Ираклия, служить ему верой и правдой и потом вернуться назад, сюда...

— Брат мой Вано, я хочу в Тифлис к вам направиться,— сказал он.

— В Тифлис? А зачем?

— Дело у меня есть, Вано, большое, дело!

— Вуй, дарагой, какое такое дело?

— Сядь-ка сюда поближе. Я тебе по секрету скажу.

Не объясняя всех своих планов и целей, осторожно — этому он научился в последнее время — рассказал Вано, что жил в Англии, а теперь хочет поехать в Тифлис и поступить на службу в армию к царю Ираклию.

— Вуй,— удивился Вано.— От англичан ушел, а теперь к Ираклию хочешь?! Зачем тебе это, дарагой, разве нет на свете других царей?

— Царь Ираклий христианин.

— Русская царица тоже христианка.

— Россия далеко. А Ираклий ваш сосед. Сильный сосед. Неужели ты не понимаешь?

— Очень хорошо понимаю, дарагой. Но знай хорошенько: Грузия изменилась, она уже не та, что была прежде. Вон Теймураз, Ираклия отец, в Россию поехал. Хочет за подол русской царицы ухватиться. А кто его знает, может, он только поглядеть хочет, что у нее там, под юбкой.

Вано рассмеялся собственной шутке, а Эмин загрустил. Того, что сболтнул Вано, было достаточно, чтобы понять, что дела в Грузии неважнецкие и ему там придется трудно.

А Вано, словно для того, чтобы еще больше разочаровать его, добавил:

— Он тебя к себе в армию не возьмет.

— Почему же? Откуда он меня знает?

— Царь Ираклий на армян зол! Ба, ты, верно, слышал, что жил в Тифлисе ашуг по имени Саят-Нова?

— Не слышал,— признался Эмин.— А какое мне дело до него?

— Знаешь, дарагой, я тебе одну его песню спою, а ты послушай.

Вано приложил руку к уху и тихонько запел:


Потому я плачу, лев с разбитым сердцем,
Хитрою лисою в сердце ранен я.
Честный человек ищет средств для жизни,
Каждый проходимец достиг богатства...


— Послушай, Вано, какое мне дело до Саят-Новы? Я воин, а воину не надобно ничего, кроме оружия и любви родины. Говори что хочешь, ты не прав. И если я решил ехать, то поеду непременно. Вот вернется католикос из Еревана, буду просить у него содействия. Епископ Агарон поможет, и я поеду в Тифлис.

— Езжай, езжай, дарагой, мне-то что! Я здесь тоже не собираюсь долго сидеть. Чего я тут потерял? И я за тобой двинусь.

Монах, который до этого времени молча лежал в углу и пытался понять, о чем они говорят, стал постанывать. Потом забормотал что-то. Его слова скорее напоминали проклятие, нежели молитву.

— Злой дух! — буркнул Вано.

Эмин приложил палец к губам, потом повторил:

— Поеду в Тифлис. Было бы неплохо встретиться. У меня там нет никаких знакомых.

— Верно говоришь, дарагой! Вот здорово будет! Как в Тифлис попадешь, непременно на Авлабар приходи. У меня там винный погреб, на нем написано: «Торгует вином наш славный Вано, иди, заходи, мимо не проходи!» Приедешь, я для тебя все сделаю, что только душа пожелает! Любое дело проверну. Один

Тифлис — один Вано. Только бы вырваться отсюда, тогда меня днем с огнем эти церковники не сыщут. Запомнил, как мой погребок называется?


Эмин знал, что не засидится в этой злополучной тюрьме. Так и случилось. На следующий день под вечер его выпустили. Возвратился католикос Акоп Шамахеци из Еревана. Епископ Агарон отправился к его преосвященству и попросил освободить внука своего давнего друга. Как архиепископ Петрос ни был против, заявив, что им получено письмо от настоятеля монастыря святого Карапета, который отзывается об Эмине совсем не лестно, католикос не пожелал его слушать и повелел освободить паломника.

Выходя из тюрьмы, Эмин покосился на монаха, который по-прежнему валялся на соломе и то и дело утирался платком.

— Я ухожу, монах. Не думай обо мне дурно. Когда выберешься из этого ада, поставь две свечи за спасение наших душ.

Эмин не забыл и своего нового друга. Уходя, он крепко пожал Вано руку и ласково сказал:

— Ты, Вано, видно, хороший человек. Мы еще встретимся с тобой.

— Вуй, дарагой, да ты как только в Тифлис приедешь, так сразу на Авлабар. Смотри не забудь: «Торгует вином наш славный Вано, иди, заходи, мимо не проходи!»

Эмин сразу отправился в церковь святой Гаяне, где его ждал епископ Агарон. Когда он вошел к старцу, тот, поглаживая длинную седую бороду, грустно произнес:

— В чем повинны собаки, сын мой? Люди зачастую страшнее и злее. Остерегайся людей, сын мой.

— У меня здесь нет врагов.

— Опасайся архиепископа Петроса. Боюсь, он снова будет ставить препоны на твоем пути.

— Святейший, я надеюсь увидеться с католикосом. Вы обещали мне помочь встретиться с ним. В остальном я уповаю на собственные силы.

— Как сказано в священном писании: «Кто просит, да найдет, кто постучится, тому откроют». А теперь ступай в свою келью. Настало время вечерней молитвы. Да ты и устал.

Наутро Эмин проснулся позже обычного. В окно кельи струился солнечный свет. Виднелся купол церкви святой Гаяне. Снаружи послышался звук зурны. Эмин быстро оделся и вышел.

Пасхальный праздник начался. Двор церкви святой Гаяне заполнил народ. Эмин поспешил к главному собору — скоро будет патараг*. Уже на полпути он

услышал звон колоколов главного собора, церкви святой Рипсиме и церкви святой Гаяне. Сколько силы, красоты, мощи было в колокольном звоне.

_______________________
* Патараг— обедня.
_______________________

Под огромными кленами, окружавшими собор, было не протолкнуться. А люди все шли и шли — пешие, на лошадях, взвалив на мулов карпеты, еду, детей.

Во дворе собора и снаружи уже расстелили ковры, разложили на них крашеные яйца. Малые детишки играли, звенели зурна, дхол*, мужчины и женщины в пестрых одеждах плясали старинное кочари**.

_______________________
* Зурна, дхол — национальные музыкальные инструменты.
** Кочари — групповой армянский танец.

_______________________

Эмин пробрался сквозь толпу и, взволнованный, умиленный, вошел в храм. Ведь это был его первый праздник на родной земле, первый раз он увидел, как радуются люди.

Службу вел архиепископ Петрос. Он стоял в золоченом праздничном облачении, взгляд его был устремлен к распятию. Звенели кимвалы, в руках священников курился благовонный ладан.

Архиепископ Петрос окончил молитву, повернулся, и Эмин услышал его последние слова: «Господи, помоги армянам в минуту испытаний...»

Эмин молча опустился на колени и, шевеля одними губами, повторил эти слова. Не только минуты, но часы, годы испытаний, века, которые не кончаются!

Когда он поднялся, патараг близился к завершению. Эмин поискал глазами католикоса. Тот восседал на троне. При тусклом свете свечей лицо его казалось пергаментным. Католикос Акоп Шамахеци был старым и усталым человеком. Но не бремя лет состарило его, как подумалось Эмину, нет, католикос устал противостоять врагам, устал от интриг и бесконечных забот.

Архиепископ Петрос кончил патараг, спустился. Святейший поднялся и осенил молящихся дрожащей восковой рукой. Люди подходили к нему, целовали руку, испрашивали благословения. Эмин, смешавшись с толпой паломников, приблизился к католикосу, опустился перед ним на колени, смиренно поцеловал длань. Святейший опустил руку ему на голову, благословляя.

— Святейший, этот человек недостоин твоего благословения,— послышался шепот, который прозвучал подобно грозному окрику и заставил Эмина вздрогнуть, оглянуться. Рядом стоял архиепископ Петрос. Он оставил у алтаря свое праздничное облачение и уже надел черную сутану.

Католикос отдернул руку — то ли испугавшись его слов, то ли желая остановить архиепископа. Однако тот продолжал:

— Этот человек, святейший, грешен, он убил одну из церковных собак.

В это самое мгновение из-за занавеса появился епископ Агарон. Его бледное лицо было разгневанным.

— Святейший,— произнес он взволнованно,— Эмин — паломник. Он прибыл в Эчмиадзин с большой миссией. Все остальное злой вымысел. Он сам хочет говорить с тобой, ибо нуждается в твоем внимании и помощи.

Эмин молча кивнул, подтверждая сказанное епископом Агароном. Но думал он в это мгновение только об одном: что знает о нем архиепископ и почему исполнен такой ненависти? К нему, человеку, который мечтает только об одном — о свободе своей родины?!

— Хорошо,— сказал католикос, устремляя свои усталые глаза на Эмина.— Не время. Потом, потом...

Эмин поднял голову и, бросив последний взгляд не на католикоса, а на стоящего рядом с ним архиепископа Петроса, быстрым шагом вышел из собора. На улице был яркий весенний день, но на сердце у него так тяжело… Весь день он думал о том, что хотел сказать католикос этим словом «потом»?

Что бы ни случилось, кто бы ни мешал — архиепископ Петрос или сам сатана, он увидится с католикосом, расскажет обо всем. Ведь он заботится не о себе, а о своем измученном народе.

Он не может отправиться в Грузию без его участия и помощи. После разговора с Вано он сделал единственный вывод: необходимо поручительство. Но кто может его дать? Кто, кроме католикоса, обладает такой могущественной силой? И если, приехав в Тифлис, он не поступит сразу на службу, тех нескольких золотых, которые остались у него, хватит от силы на месяц. Он должен добиться, чтобы царь Ираклий взял его к себе. Без денег и поддержки в этом мире невозможно никуда пробиться, тем более во дворец царя.

Эмин ходил взад и вперед по полутемной келье, стены которой в свете пляшущего пламени свечи казались еще более мрачными, чувство безнадежности охватило его.

Он метался по келье, заложив руки за спину, подобно барсу, попавшему в клетку. Иногда останавливался и смотрел на догоравшую на столе свечу. Снова вспомнил архиепископа Петроса на алтаре, обвинения, брошенные ему, Эмину. Невольно вспомнились и слова песни незнакомого дотоле Саят-Новы, которую спел простой тифлисский армянин из Авлабара Вано.

Снаружи послышались чьи-то голоса, звуки музыки. Люди еще веселились. Как они могут, как? Разве можно предаваться веселью, оставаясь рабами?! Но человек ко всему привыкает.

Эмин подошел к узкому окну. Вдалеке мерцали тусклые звезды. В их бледном свете поблескивал крест на куполе церкви святой Гаяне. Крест на все... Уйти, исчезнуть. У него в Англии друзья. Поступить в королевскую гвардию, получать чины... В Англии она, его царица Савская.

— Ха-ха-ха! — неожиданно рассмеялся он своему решению. В пустой полутемной келье смех этот прозвучал грозно и таинственно. Он вспомнил, как леди Монтегью называла его «мой черный барс». Барс, который мечется в этой жалкой келье и хочет бежать, потому что страшится трудностей, боится, что не сумеет их преодолеть!

Он уснул с одним желанием — встретиться с католикосом...


Спустя два дня, конечно не без настойчивого содействия епископа Агарона, католикос, все время ссылавшийся на усталость и нездоровье, согласился принять Эмина.

С трепещущим сердцем вступил Эмин в патриаршие покои, поднялся по мраморным ступеням на второй этаж. Молодой дьякон, прижав к груди обе руки, смиренно провел его по широкому проходу, в конце которого находилась резная дубовая дверь. На ней было большое распятие. Эмин мысленно помолился, прося судьбу быть к нему благосклонной хоть на этот раз.

Когда они вошли в приемную католикоса, стены которой были облицованы деревом, Эмин остановился. Акоп Шамахеци сидел на троне под большой иконой богородицы и устало смотрел на него. Рядом стоял архиепископ Петрос. Увидев его, Эмин подумал было уйти, но, заметив движение руки католикоса, которым тот призывал его к себе, медленно направился к нему. Эмин посмотрел на католикоса несмело, стараясь избежать грозного взгляда архиепископа Петроса, и попросил разрешения остаться наедине. Католикос устало кивнул. Архиепископ Петрос, что-то злобно пробормотав, вышел.

— Чего ты желаешь, сын мой? — спросил католикос, когда они остались одни.

Взгляд Эмина сразу прояснился и мысли тоже. Со стен смотрели лица первых армянских просветителей — Саака Партева и Месропа Маштоца. Эмин успокоился, осмелел.

— Святейший,— начал он,— история моя долгая, но просьба краткая.

— Говори, сын мой. Епископ Агарон рассказывал мне о тебе. Я слушаю.

— За что архиепископ Петрос клевещет на меня? — Глаза Эмина заблестели.

— Хранить в сердце обиду, сын мой, достойно лишь низкого человека. Ты мне о деле своем расскажи.

— Сердце мое болит, но я не нахожу слов, святейший. За эти несколько месяцев, проведенных на родной земле, я многое увидел и осознал. О несчастьях своего народа я узнал еще совсем юным, но то, что узрел здесь, невообразимо. Рабство чудовищно, святейший!

— Презренна жизнь человека, преходяща и тленна...

— Кому нужна такая жизнь? Жить в своей стране и чувствовать себя чужестранцем, гнуть спину перед неверными... Я проехал Тарон, был в Муше, Эрзеруме, Баязете. Какую страшную жизнь влачат там люди!

— Мы бессильны, сын мой, наступило жестокое время. Век наш тяжкий. И помни: дело церкви — спасти душу мирянина. Мы стараемся сохранить человеческую душу даже в страждущем теле, проповедуем, что ничто не вечно в этом мире. Бессмертие в мире оном.

— Святейший, душа слабеет от этих проповедей, становится покорной. Надо пробудить в народе национальный дух, рассказать, кем были предки армян, кто они сейчас и что надо делать, чтобы добиться свободы. Многое в руках церкви. Но священники не желают понять этого.

— Сын мой,— ответил католикос, обращая к Эмину усталый взор,— ты ошибаешься. Мы с тобою единомышленники.

— Истинные единомышленники и думают, и чувствуют одинаково. А вы не видите, вернее, не хотите видеть того, что происходит вокруг.

— Ты приехал издалека и все понимаешь? Мы находимся здесь и не можем понять? Мы внемлем страданиям людским, но у нас нет выхода. Не так давно в Кафане поднялся Давид-бек, мы были свидетелями подвигов Авана Юзбаши, не говоря уж об Исраеле Ори, который ратовал за независимость своего народа. Но чего мы добились?! Неверных много, они сильны. Что сталось с нашим соседом Грузией? Победитель Ираклий отступил, отправил за семь морей, в далекую Россию, отца, Теймураза, к царице с посланием...

Неожиданно католикос умолк, прикрыл глаза и откинулся на спинку трона. Его восковое лицо слегка порозовело. Морщины на широком лбу разгладились. Он словно впал в забытье.

Эмин смотрел на него в упор. Неужели нет спасения народу, неужели нет выхода?

Но вот католикос очнулся. Молча погладил белую, чистую как снег бороду.

— Вы пребываете в страхе,— произнес Эмин,— в страхе, святейший.

— Нет, сын мой. Я просто устал. Ереванский Гасан Али-хан не дает покоя. Наверное, я очень стар.

— Вы устали! А остальные? Они находятся в рабстве. К чему хлопоты, когда можно жить вот так, спокойно, смиряясь с этим нечеловеческим гнетом, когда армянин теряет свое имущество, дом, землю, теряет родину, теряет, и это самое страшное, свой язык, душу...

— Сын мой, к чему такая выспренность? Дай бог, чтобы свершилось то, чего ты желаешь. Но ныне, ныне это невозможно, неблагоприятное время!

— А я, сын торговца из Калькутты, говорю, что возможно! Вы сетуете на трудности, но они будут всегда. Вам нужны силы — я могу обеспечить, настоятель церкви святого Ованеса в Муше обещал помочь. Обещали свою помощь мои друзья в Муше, Баязете, Эрзеруме. События назрели, святейший. Довольно искры, и вспыхнет пожар!

— Все может быть, сын мой, все может быть. Надо уповать на господа и ждать...

— А ваша помощь, святейший, помощь святого Эчмиадзина?

— Я ездил в Ереван, чтобы дать ответ за свое послание русской царице. Епископ Закария был со мной...

— Снова старые беды, святейший. Вы думаете о Грузии, а Армения тем временем пусть томится в ожидании под пятой неверных?! Но разумное существо не может стерпеть рабства. Мало того, даже находиться под пятой своего брата христианина — значит быть рабом, ибо господь сотворил всех свободными...

— Это идеи, пришедшие к нам издалека,— ответил католикос.

— Может, и так, однако они справедливы.

— Чего же ты хочешь наконец? — воскликнул католикос вставая. Он устал, это чувствовалось по всему, его уже раздражало упрямство этого дерзкого «самозванца». Он хочет голыми руками выхватывать из огня каштаны. Это пытались делать многие, однако никому еще не удалось.

— Святейший, на коленях молю об одном...— продолжал Эмин.

— Проси того, что в моих силах!

— Святейший, правда в наши дни ранит сильнее, чем ложь. Я страшусь заговора некоторых людей...

— Короче...

— Святейший, я не прошу денег, которых у вас нет, ни войска, его и подавно нет. Я хорошо понимаю это. Верно, Ори протянул руку за помощью к великому царю севера. Но она, как вы знаете, опоздала. Теперь настал мой час. В сердце страны — в Муше, Тароне, Эрзеруме, Баязете готовы восстать. Промедление подобно смерти и может поставить под угрозу все. Говорят, царь Грузии в тяжелом положении. И взаимная помощь сейчас имеет огромное значение. Я намерен отправиться в Грузию, поступить на службу к Ираклию. Я получил военное образование в Англии, могу помочь ему в организации армии. Мне необходимо только доверие. Ехать без поручительства — значит с самого начала обречь дело на неудачу.

— Стало быть, сын мой, ты желаешь...

— Мне нужно лишь письмо. Рекомендательное письмо, с которым я мог бы представиться грузинскому царю. Вас он уважает, доверяет вашему слову...

— Я выслушал тебя внимательно, сын мой.— Католикос задумался.— Письмо? Хорошо, я дам тебе такое письмо через епископа Агарона.

Эмин опустился перед католикосом на колени, а потом, воздев руки к лику богоматери, прошептал:

— О, семикратно пронзенная богоматерь, слава тебе!

Поднялся, поцеловал у старца руку и выбежал с твердым решением, получив письмо, немедленно отправиться в путь.

Когда он вернулся в церковь святой Гаяне, епископа Агарона не было, тот ушел в семинарию. Эмин, не теряя времени, собрал вещи, почистил оружие, а потом направился в конюшню. Его конь, несколько дней стоявший на привязи, при виде хозяина радостно заржал.

— Милый, милый мой серенький! — Эмин обнял коня за гриву.— Наша с тобой короткая дорога уж очень затянулась...

Вечером епископ Агарон возвратился в свою келью мрачный. Он дрожал от негодования. Его вызвал архиепископ Петрос, сообщил о посещении Эмина, его просьбе и сказал, что католикос передумал давать рекомендательное письмо, так как считает Эмина самозванцем, человеком опасным. Тогда епископ Агарон решил сам пойти к католикосу, но тот его не принял. Разгневанный и взволнованный вернулся он в церковь святой Гаяне, вызвал Эмина и поведал обо всем, добавив, что пребывание его здесь нежелательно. Все это, без сомнения, козни архиепископа Петроса, но что поделаешь...

— Мне надо снова непременно поговорить со святейшим. И незамедлительно. С глазу на глаз. Я пойду к католикосу, я не могу бросить все. Куда мне теперь? В Грузию нельзя, в Арцах тоже. Куда же еще?

Эмин быстро накинул пальто и вышел. Он шел с твердым намерением снова увидеть католикоса и услышать отказ из его уст. Кто знает, а вдруг архиепископ Петрос лжет?

Привратник католикоса не хотел впускать его, твердя, что ему не приказано. Но Эмин не слушал его. Отстранил и но мраморным ступеням взлетел наверх. Вот и широкий проход, по которому он утром шагал с замирающим сердцем. А сейчас сердце колотилось бешено и готово было вырваться из груди от чувства тоски и безнадежности. Он резко открыл дубовую дверь. Католикос пил чай, откинувшись в кресле. Рядом с ним сидел архиепископ Петрос.

— Святейший...— Эмин задыхался.— Святейший...

Акоп Шамахеци обратил к нему свое пергаментное лицо и, моргая усталыми глазами, сказал:

— Это ты, сын мой? В такой-то поздний час?

— Кто вас впустил сюда? — сердито вмешался архиепископ Петрос. — Можно ли нарушать своим вторжением покой святейшего?!

— Прошу вас, ваше святейшество! — не глядя на архиепископа, почти закричал Эмин.— Прошу вас! Вы обещали!

Католикос смутился, не зная что делать, положил в рот кусочек сахара, который держал в руке, и придвинул стакан с чаем.

— Обещал, но сейчас не может,— снова вмешался архиепископ Петрос.— Не может, понимаете!

— Святейший, стало быть, вы отказываете своему народу!

— Не надо говорить от имени народа,— отрезал архиепископ,— вы не тот человек, который имеет на это право!

— Кто же, по-вашему, я тогда? — на этот раз взглянув прямо в глаза архиепископу, крикнул Эмин.— Скажите, кто я?

— Вы обманщик и самозванец. Мне сообщили об этом.

— Кто?

— Это неважно,— резко ответил архиепископ Петрос. В голосе его звучали стальные нотки.

Потом, повернувшись к католикосу, произнес:

— Святейший, настало время вечерней молитвы.

— Пойдем,— откликнулся католикос, поспешно вставая.— Конечно же уже поздно, надо помолиться...

Эмин стоял в оцепенении и смотрел вслед медленно удаляющимся церковникам. Потом тихо спустился вниз и, понурый, покинул патриаршие покои. Привратник проводил его удивленным взглядом. Он вышел во двор, каменные плиты, по которым он ступал, показались ему мягкими, словно он шел по топкому болоту. Мрак объял все вокруг. Только тусклый свет лился из окон келий...

Эмин остановился, потом сел на камень и обхватил голову руками.

Он не помнил, сколько времени просидел так. Неожиданно кто-то тронул его за рукав.

— Пойдем домой.

Епископ Агарон, обеспокоенный его отсутствием, нашел его здесь.

Эмин покорно, как ребенок, поднялся с камин и направился следом за епископом. Тот ввел его и келью, велел ложиться.

Утром он нашел Эмина согбенно сидящим у стола, Он просидел так всю ночь с открытыми глазами. Слабые лучи, проникающие с улицы, вывили ого из

оцепенения. На столе лежала «История Армении» Хоренаци. Он взял книгу и тихо прочел те строки из плача, которые относились к духовенству: «Монахи лицемерные, чванливые, тщеславные, любящие почести более, чем бога».

Одно он знал твердо: думать о поездке в Арцах сейчас безрассудно так же, как искать помощи у Грузии. Однако есть другой, более сильный и могущественный сосед — Россия. Даже Теймураз, отец царя Ираклия, обратился к ней за помощью.

Надо продолжить дело, начатое дальновидным соотечественником Исраелом Ори, завершить его неоконченную миссию. Да, нужно немедленно ехать в Россию, просить помощи и поддержки у Елизаветы Петровны. Отправить с епископом Закарием письмо Ираклию.

Решение принято. Но чтобы добраться до России, придется вернуться в Англию. А как? Ждать денег, отправленных в Тифлис,— напрасная трата времени. Когда, мучимый неопределенностью, он не знал, к кому обратиться, что предпринять, пришло письмо от лорда Нортумберлендского и десять обещанных золотых — солидная сумма, дававшая ему возможность отправиться в путь.

В его ли натуре медлить? Весь нетерпение, он через несколько дней распрощался с епископом Агароном, который так гостеприимно принял его, защитил, как родного сына, и покинул Эчмиадзин, вызвав ненависть архиепископа Петроса и других церковников.

Через неделю он добрался до Эрзерума. Все здесь оставалось без изменений, дело не двигалось. То же самое было в Муше. Это укрепило его в мысли, что он прав в своем решении. Он не поехал в монастырь святого Ованеса, лишь письмом уведомил настоятеля Овнана о новых планах.

Из Искандеруна на пароходе, принадлежащем Ост-Индской компании, он за три с половиной месяца достиг Лондона. За это долгое время он о многом передумал. В Англии ему предстояло с помощью друзей найти средства для поездки в Россию, установить связи с русскими в консульстве России в Лондоне.

 

Книга I:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18  гл.19  гл.20  гл.21

Книга II:   гл.1  гл.2  гл.3  гл.4  гл.5  гл.6  гл.7  гл.8  гл.9  гл.10  гл.11
гл.12  гл.13  гл.14  гл.15  гл.16  гл.17  гл.18

 

Дополнительная информация:

Источник: Эдуард Авакян,"Одной жизни мало".
Издательство «Советский писатель», Москва, 1988г.
Предоставлено:
Георгий Карибов
Отсканировано: Георгий Карибов
Распознавание: Георгий Карибов
Корректирование: Анна Вртанесян

См. также:

Ованес Гукасян, Воскан Ереванци

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice