ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Дереник Демирчян

ВАРДАНАНК


Книга первая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14
15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26
Книга вторая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17
18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   Словарь


Михрнерсэ взглянул на послание, затем на Хосрова, оглядел его еще внимательнее, чем в первый раз, и очень спокойно спросил:

— А ты что там делал?

— Я оказывал всяческую помощь Деншапуху и всем нашим...

Михрнерсэ перестал обращать на него внимание и вновь уставился в точку, от которой, очевидно, часами не отводил глаз. Он проявил большое хладнокровие как при чтении послания, так и расспрашивая Хосрова. Казалось, он примирился с положением и от дальнейших расспросов отказывается

Занавес раздвинулся, и в зал вошел могпэтан-могпэт — густо-бородый, круглолицый и длинноносый старик с черными глазами, глбоко запрятанными под нависшими бровями. Его кожа и одежда были пропитаны сажей, несмотря на частые омовения. Неуклюжее, грубое и огромное туловище выпячивалось из-под длинного плаща.

За ним следовала большая толпа длинноволосых жрецов. После них вошли вельможи. Все члены совета выстроились у входа и смиренно склонились перед Михрнерсэ. По его знаку все прошли вперед и выстроились полукругом вдоль стен просторного зала. Затем он знаком пригласил могпэтан-могпэта сесть; тот выступил вперед и сел на подушки.

Михрнерсэ приподнял голову и, устремив чзор в окно, заговорил:

— Вот ответ армян на наш указ. Читать его должно скачала только перед самим царем царей. Выполним его повеление!.. А сейчас полагаю необходимым заявить вам: ответное послание написано языком красноречивым и в воинственном духе. Не могу не сказать, что некоторые из вас, возможно, восхитятся им... Разумеется, оно обосновано... Но дело не в красноречии и не в бессмысленной дерзости. Мы расширяем державу. И в настоящий час и в будущем нам предстоят большие сражения, у нас будет нужда в людях. Подумайте об этом!.. Выслушаем же повеление царя царей!.. — закончил он и спокойно махнул рукой. Это было знаком того, что заседание совета окончено. Все покинули зал.

Пота и Кодака Михрнерсэ так и не принял. На Гюта это унижение страшно подействовало. Он даже не пожелал поехать в лаерь под Нюшапухом, где его должны были встретить армянские князья и армянская конница.

Один Кодак оставался безмятежным, считая все происходящее естественным. Он много вращался в свете и знал, что подобное положение неизбежно при крупной игре.

— Бывает князь! — говорил он — Волна и набежит и спадет Жизнь — это буря.

Гют уже свыкся с философией Кодака. В отчуждении, которым его окружила Персия, беседы с Кодаком развлекали его, под чье же бывали и поучительны. Многое стало ясным для него в Персии.

— Что греха таить, князь, — продолжал развивать свою мысль Кода к — Людей, льстящих и раболепствующих, вообще не любят. Любят только смелых, со свободной речью и вольный нраьом. Мы поступаем и как первые и как вторые. Но мы не умели делать хорошо ни первое, ни второе. Пусть мы и унизимся, князь, если мы хсгим через это унихеиие возвыситься! Унижусь — ноги буду лизать, возвышусь — головы сниму!

— Если уж унизился — конец!.. — безрадостно отозвался Гют.

— Не всякое унижение есть унижение, князь! Оно остается унижением, если человек не мечтает возвыситься. Ты думаешь, я селю в ту ночь, когда мне вспоминаются побои Хосрова? Пятки мои он еще будет лизать! Недаром я сын конюшего сюнийца.

— Поэтому нас так приняли у Михрнерсэ! — бросил Гют.

— Ничего, лишь бы сердце было у нас чисто. Главное — не теряй самообладания и гордости. Ведь с навозом приходится дело името. Будь горд! Что такое их двор, или сам их азарапет, или этот взбесившийся медведь Азкерт?

— Гм! «Взбесившийся медведь»! —задумчиво повторил Гют. — Однако перед ним дрожит вселенная...

Потянулись томительные дни. Гют почти не вставал с постели, ожидая приезда нахараров. Один лишь неугомонный Кодак повсюду шнырял, ко всему принюхивался, заводил знакомства с персидскими сановниками и втирался к ним в дружбу. Жизнь... Все могло пригодиться в жизни. Скоро прибудет марзпан, надо его спасать.

И Кодак старался разузнать через знакомых персидских сановников, какие настроения царят во дворце. Он узнал подробно, кто из придворных с кем дружит или не ладит; он рассказывал всем о Васаке, о его переходе в веру Зрадашта, о группировавшихся вокруг него вероотступниках, всюду создавал выгодное мнение о Васаке.

— Человек отрекся от своей веры, он служит делу, почему же подвергать его преследованиям? — говорили между собою придворные и не пропускали случая замолвить об этом слово самому Михрнерсэ.

В конце концов последний и сам начал подумывать о том, что если Азкерту не удастся добиться вероотступничества путем насилия, то это можно будет устроить через Васака.

— Внести раскол!.. — обмолвился он как-то перед одним из ближайшил сановников, по обыкновению устремляя задумчивый взор в одну точку

— Вот и я говорю то же самое! — отозвался тот, заговорщически понижая голос, как будто кто-нибудь мог подслушать и помешать им. Затем он прибавил:— Не пренебрегай этим стариком, юсподин! Он очень многое знает, и из его рассказов можно очень многое выяснить.

— Что именно?

— То, что Деншапух притесняет Вехмихра и Ормизда; он подкапывается под марзпана и вредит делу. Его следовало бы отозвать...

Михрнерсэ спокойно ответил:

— Нет, пхсть останется! Пусть они с марзпаном соревнуются — это будет полезно для нашего дела. Нужно всех выслушивать и всем поддакивать. А они пусть следят друг за другом и все выведывают друг о друге. Точные сведения обо всем будут до нас доходить от них самих. Васак же в наших руках...

Кодак выдвигался. Он стал своим человеком у многих важных сановников, даже добился через них приема у Михрнерсэ. Тот присмотрелся к нему, расспросил его. Ему понравились смирение и образ мыслей Кодака.

Однажды Михрнерсэ вызвал его и стал расспрашивать о Васаке.

— Что он за человек?

— Честолюбец, государь! Чтоб не потерять звания марзпана, он все продаст. Поэтому Спарапет и не любит его...

— Нехорошо, что честолюбец! — прибег к хитрости Михрнерсэ.

— Он горяч и мстителен, — добавил Кодак. — Кровопролитие, избиения, яд — он на все способен для достижения намеченной цели...

— Что это за цель?

— Стать царем армянским! — рискнул Кодак, пытливо следя за впечатлением, какое производят его слова. Михрнерсэ задумался.

— С чьей же помощью надеется он стать царем?

— С твоей помощью, государь! Поэтому он сейчас и старается любой ценой провести дело с отречением от христианства. А если он и не станет царем, то дело ведь все-таки будет сделано! Он сильно тревожится, что звание марзпана может отойти к Варазвагану...

— Он сам говорил об этом?

— Да, и приказал мне опорочить Варазвагана в твоих глазах, чтоб быть спокойным за свое звание. Продажная душа, господин.

— Что же он может продать?

— Армению! Лишь бы остаться ее марзпаном!

Михрнерсэ это суждение понравилось. Он и сам держался о Васаке того же мнения и был доволен, что оно подтверждается со стороны. Это подавало ему новую мысль: опираясь на Васака, вызвать разлад между армянскими нахарарами. Михрнерсэ не возлагал особых надежд на применение силы в деле отречения армян от веры. Ответное послание ясно показывало, что персы натолкнутся на сплоченный, готовый к кровавой борьбе народ.

«Уж если они посвятили себя подвижничеству, то, действительно, ни меч и ни огонь их не возьмет!» — подумал Михрнерсэ.

— Хорошо, останешься здесь! Вызову, когда понадобится. Иди! — сказал он Кодаку.

— Оставайся с миром! — раболепно склонился чуть ли не до земли Кодак, встал и удалился с опущенной головой.

Он думал о том, что становится влиятельным человеком, чувствовал, что высказанное им о Васаке мнение понравилось Михрнерсэ, что Михрнерсэ, вероятно, будет теперь опираться на Васака и что он, Кодак, укрепил позицию Васака при дворе...

Вечерело. Перед воротами постоялого двора в Нюшапухе придержал коня молодой всадник. В его красивых синих глазах играла улыбка, хотя движения его были нетерпеливы. На юноше было княжеское одеяние, он был легко вооружен, как и его телохранитель. Их вид и быстроногие скакуны выдавали чужеземное происхождение. Всадники спешились.

Телохранитель привязал коней к дереву и спросил своего господина:

— Прикажешь доложить?

— Скажи, что приехал князь Арсен Энцайни, начальник отряда армянской конницы в персидском войске.

Телохранитель подошел к двери и передал поручение телохранителю Гюта. Тот вошел к Гюту и, вернувшись, пригласил князя войти.

— Привет нахарару! — произнес новоприбывший, останавливаясь в дверях.

— Добро пожаловать! — отозвался Гют. — Войди, князь!

Гют поднялся навстречу гостю и обнял его. Кодак, скрестив руки на груди, ждал, пока приезжий поздоровается и с ним. Гость не замедлил сделать это.

— Какое унижение, князь! — взволнованно начал гость. — Мы в лагере узнали, что Михрнерсэ вас не принял... Такова, значит, благодарность за наши действия у Марвирота? Нет. князь, чем больше оказываешь им услуг, тем больше они тебя унижают!

— А что у вас в отряде? — спросил Гют.

— Всем полком поклялись сражаться за родину!

Гют почувствовал укол: ему показалось, что Арсен намекал именно на него, тогда как тот лишь простодушно и искренне делился с ним своим возмущением.

— Персы ненавидят меня за то, что я армянин. Но я не перестану быть армянином только потому, что персы меня за это ненавидят! — с достоинством заключил Арсен.

Гют был смущен. Его жгло оскорбленное самолюбие, но выхода он не находил, ведь он сам стал на путь, неизбежно ведущий к унижениям и потере чести. Он прибыл по делу Васака, которого ставил очень высоко и с которым очень считался, надеясь, что тот сумеет создать для князей достойное положение.

— Оскорбление нанесено, князь. Теперь уж поздно! — сказал он Арсену. — Князьям послано повеление явиться ко двору, на суд. Имя наше опозорено.

— Чистое имя пасть не может, в какую бы грязь его ни ввергли. Унижением честь не сохранить. Будем сопротивляться, князь! Отомстим персам за все! Вспомни, сколько наших погибло, воюя за них. Пусть и мы погибнем, но будем хотя бы воевать за самих себя...

Арсен с благородным гневом взглянул на Гюта и добавил:

— Мы решили отправить гонца к нашим, чтоб они сюда не приезжали и подняли восстание.

— Проиграем, — произнес Гют.

— Не проиграем! Я плохой христианин, да и отец мой тоже частенько забывал, какая разница между огнем и святым крестом. Но если вздумают насиловать мою волю, я буду биться за свою веру не на жизнь, а на смерть! Это уже вопрос не веры, а свободной воли... Едем со мной в лагерь, князь, здесь тебя могут унизить еше больше.

Гют скривил губи.

—Унизить могут всюду. Бахвальством честь не убережешь. Тут разум нужен. Нужно проложить себе путь к власти.

Арсену остался непонятен смысл этих слов Гюта, но на него повеяло каким-то холодком. Как будто глухая стена выросла между ними. Гюту было нанесено оскорбление, а од, видимо, соглашался его проглотить...

Арсен заговорил о другом.

— Сильно ли сопротивлялся марзпан требованию о вероотступничестве? Гют замялся:

— Марзпан прилагал все усилия к тому, чтобы предотвратить бедствие.

— Но выполнил ли он свой долг перед отчизной?

— Так же, как и всякий армянин.

— Вот это хорошо! Это достойно марзпана! — воодушевился Арсен. — Значит, опасность, грозящая отчизне, объединила марзпана и Спарапета?

Гют не ответил.

— Конечно, могут найтись изменники и вероотступники. Они всегда найдутся... Но их и мы будем клеймить раскаленным железом!

Он начинал уже раздражать Гюта, который помрачнел и умолк.

Арсен почувствовал какую-то неприязнь с его стороны, какое-то внутреннее сопротивление. Причины он не понял, но стал прощаться.

— Приходи, приходи к нам, князь, когда станет тяжело на душе, — сказал он.

— Приду, — безразлично отозвался Гют, Арсен ускакал.

Арсен прибыл в Нюшапух не только для того, чтобы навестить Гюта. Отъехав от постоялого двора, он повернул коня на север, миновал сады и, выехав за город, остановился перед великолепным домом.

Тотчас же к нему выбежали слуги, очевидно, хорошо знавшие его, подхватили поводья и, приветливо улыбаясь, придержали стремя.

— Дома князь?

— Дома, дома, господин! — радушно сказал один из слуг.

Видно было, что Арсен желанный гость в этом доме. Он спешился и, предшествуемый слугой, пошел по длинному крытому проходу во внутренний двор и через него — к дому. Его встретил хозяин — персидский князь Вахтанг, молодой еще человек с красивым и приветливым лицам. Его улыбка говорила, как он рад приходу Арсена.

— Да будет к добру наша встреча, князь! — воскликнул он, обнимая гостя, взял его за руку и повел в сад.

— Весна выходит из завязи цветка и из земли! — проговорил он. — Роза уже в пути, и соловей летит за нею...

— Пишешь новые песни? — спросил Арсен с лукавым взглядом.

— Не я пишу, весна пишет! — ответил хозяин. — Скоро будем сидеть на зеленой траве и отдадим себя во власть песням и вину!..

Слуги разложили подушки под стеной украшенной орнаментами беседки, принесли яства и вина. Арсен с Вахтангом повели поэтическую беседу о солнце, луне, небе, земле, воде и огне.

Пришел музыкант и затянул нежную и сладостную мелодию.

Арсен внимал вдохновенным словам Вахтанга, но глаза его как будто искали чего-то вокруг маленьких строений, расположенных в саду, как будто его влекла к ним некая таинственная сила. Но никого не было видно.

Вахтанг воодушевился и начал читать нараспев:

Прекрасен, пышен,

Статен и величествен,

Прилегает он на нежных крылах весны!

Его юный дух источает любовь!

Отважен он и стоек душой,

Златопламенна повязка у него на челе,

В очах его улыбка — словно россыпь звезд,

Златокудр он, златоперст, златорожден!

Покуда Вахтанг с Арсеном развлекались песнями в честь вина и красоты, из глубины сада в весеннем чистом воздухе колокольчиком прозвенел смех. Две молоденькие девушки направлялись ко дворцу. Не замечая ни Вахтанга, ни Арсена, они гнались по траве за золотисто-желтой бабочкой, которая, как бы играя с ними, перелетала с места на место и увлекала их за собой. Девушки, казалось, уже накрывали ее ладонями, когда она садились на траву, но бабочка ускользала и летела в сторону беседки. Девушки бежали вслед за нею и были уже совсем близко от беседки, когда заметили, что там кто-то есть. Одна из девушек оказалась прямо перед Арсеном и так и застыла. Лицо ее было цвета слоновой кости, тонкие брови дугой лежали над миндалевидными глазами, тугие черные косы падали на плечи. Сквозь длинные ресницы она окинула Арсена глубоким, быстрым взглядом и, легко повернувшись, убежала. За ней последовала вторая девушка, которая отличалась от нее лишь немного меньшим ростом.

— Цветет наша Хориша! Весна — наша Хориша! — вздохнул Вахтанг. — По ком вздыхает ее любовь?..

Арсен взял чашу и, опустив глаза, молча выпил. Он чувствовал, что из маленького окна соседнего домика за ним следят, то показываясь, то исчезая, два любопытных взыяда. Вахтанг, возбужденный вином и песнями, вздыхая, читал стихи. Он приказал перенести поднос с яствами на берег ручья и предложил Арсену расположиться на зеленой траве. Уже цвели миндаль, слива, персик, сквозь их густые ветви, как белая гряда облаков, виднелись вдали покрытые снегом горные вершины. Вскоре Вахтанг задремал. Слуги принесли покрывала, накрыли его и оставили наслаждаться сном на свежем весеннем воздухе. Музыкант наигрывал нежную, убаюкивающую мелодию.

Арсен поднялся и пошел в глубь сада. Спустившись на берег реки и вслушиваясь в ее журчание, он сел на камень.

Неожиданно появившаяся за его спиной девушка в черном, с родинкой на щеке, вывела его из задумчивости. Осторожно оглядевшись, она позвала:

— Князь!.. Князь!..

— А, Диштрия, ты?

— Князь, не уезжай! Останься ночевать!

— Почему?

— Она просит.

Арсен мечтательно прикрыл веки.

— Где я увижу ее?

— В нижней комнате. Приходи после полуночи, когда утренняя звезда поднимет голову над вершиной горы. Я напою сторожей.

— Хорошо!.. Диштрия...

— Приказывай, князь...

— Диштрия, как она похорошела!

— А разве она не была хороша? Влюбленные всегда хорошеют еще больше.

— Она прекрасна, Диштрия! Прекрасна, как огонь!..

— Я пойду, князь! Меня могут увидеть, — осторожно оглядываясь, шепнула Диштрия.

— Иди, Диштрия, и отнеси ей фиалку: пусть приложит к сердцу! — сказал Арсен, срывая цветок и передавая Диштрии.

— О, она обезумеет от радости! —воскликнула Диштрия и, схватив цветок, скрылась.

Арсен, который именно на этом месте всегда уславливался о свидании с любимой, вернулся к Вахтангу; сев рядом со спящим, он стал слушать музыканта. Прибежала Диштрия и принесла ему маленькую пергаментную рукопись. Арсен развернул ее. Она была испещрена золотыми буковками и рисунками. Арсен стал читать. Это были стихи. Он читал и одновременно слушал игру музыканта. Стихи волновали его, но еще сильнее заставляла его трепетать мысль об утренней звезде, которая должна появиться на небосводе среди ночной тишины... Она сияла и приближалась, неся ему пламя любви.

Спокойно дышал спавший Вахтанг, обратив к небесам свое доброе, беззаботное лицо; музыкант, как неумолчный ручеек, тянул свою мелодию; пташки со щебетанием порхали с одного дерева на другое; с жужжанием пролетала пчела; голубым шатром нависало небо. Жизнь, любовь, красота казались вечными, не имеющими предела.

— Война!.. — внезапно вспомнил Арсен. Черная туча легла ему на душу. Все его мысли устремились к далекой отчизне — туда, куда мчалась сейчас грозовая туча.

Арсен закрыл глаза.

Оставит ли он Хоришу здесь, уедет ли на родину один?.. Или же возьмет ее, усадит на своего коня и увезет к себе, в свою страну? Но как может он оставить Хоришу? Война войной, любовь любовью!..

Незадолго до обеда Вахтанг проснулся. Заспанными глазами взглянул он на Арсена и улыбнулся весело и сердечно.

— Сон разморил меня, — проговорил он, потягиваясь. — Проедемся верхом в горы?

— Поедем, — согласился Арсен.

Подали коней под расшитыми седлами, и князья поскакали к покрытой фиолетовыми тенями горе. По затененной густым кустарником тропинке они взбирались вверх. Чем выше поднималась тропа, тем становилась трудней. По расщелинам с грохотом стекали мутные вешние потоки. Позади, опускаясь к песчаной и солончаковой пустыне, лежал Нюшапух, дымки вились над его домами.

Еще дальше виднелись пестрые шатры огромного лагеря Азкерта. Они напоминали многоцветный убор осеннего леса...

Вдруг из кустарников выскочила козуля.

— Гони! — крикнул Вахтанг, стрелой срываясь в погоню. Арсен помчался за ним. У них не было с собой ни оружия, ни собак, преследовать козулю не имело смысла, но их охватила страсть охотников. Поднявшись довольно высоко, они потеряли козулю из виду. Кони были в мыле, у них тяжело вздымались бока. Всадники спешились, сели отдохнуть, не выпуская поводьев из рук.

— Знаешь, что сейчас убежало от нас? — спросил Вахтанг.

— Что?

— Любовь!.. Ее всегда надо вовремя увидеть и поймать. Упустишь миг—и она скроется, как эта козуля! В любви человек должен действовать, как охотник...

— Значит, если я встречу любовь, я не должен упускать ее из рук?.. — многозначительно переспросил Арсен.

— Если упустишь — значит, ты самый бестолковый человек на свете, достойный осмеяния!

— Где бы ни было и кто бы она ни была?..

— Где бы ни было и кто бы она ни была!

— И ты не будешь меня порицать?..

— Клянусь, не буду!

— Дай руку! — сказал Арсен, протягивая руку.

— Вот! — воскликнул Вахтанг. — Знаешь, что говорит поэт?..

Весна за тобой гналась, — где ты был, отвечай?

За весной гонишься ты, — где она сейчас?

Ты был мудр тогда, когда был безумен,

Безумен ты сейчас, когда стал гудр!..

Война!.. Мысль о ней вновь пронеслась в голове у Арсена. Сколько сердец сразит война! Арсен взглянул вниз: дворец Вахтанга на изумрудном холме, ручей, позолоченная солнцем глиняная ограда, за которой мечтательно цветут миндаль, слива и персик, — и где-то близко она, звезда утра... Значит, за сотни фарсахов от дома, на чужбине, где только небо такое же, как на родине, и должна была настигнуть его любовь?.. Почему она не спрашивает, кто перед нею, кого она поражает и где?..

Тоска омрачила душу Арсена.

Он хотел было заговорить о войне, но внезапно почувствовал потребность закрыть глаза и не думать о ней.

«Придет война — будем воевать!.. Пока ее нет — будем жить!» — подумал он.

Но перед его мысленным взором выплыл Азкерт с его змеиным взглядом, с пеной у рта, Азкерт, призывающий стереть с лица земли Армению... Пламя ненависти вспыхнуло в сердце Арсена, и он унесся мыслью к своей родной стране, которая лежала там— в туманной дали. Тысячи армянских юношей обрекают себя на смерть; матери, прижав к груди детей, ждут с широко раскрытыми глазами, что будет... Он вспомнил своего сурового рыцаря-отца, его орлиный грозный взгляд и завет: «Береги родину. Она — самое драгоценное на свете!..» Припомнил, что сказал певец Гохтана:

Дорог ты, как жизнь,

Очень дорог;

Как свобода,

Мил ты мне — дым из дымоходов

Дома моего родного!..

Арсен прижался лицом к земле, вдохнул в себя ее запах. Ему почудился аромат родной земли...

— Война! — прошептал он, подняв голову.

— Что? — спросил Вахтанг.

— Ничего, ничего! — отозвался Арсен.

Вахтанг, который тоже смотрел в небо, поднялся.

— Ну, вставай! Едем, пора!

Они сели на коней и медленно спустились в город. Освежившиеся и бодрые, подъехали они ко дворцу. На каменном кругу фонтана сидели сестры. Хориша снизу взглянула на Арсена.

Арсен вздрогнул, опустил глаза и снова поднял их. Хориша словно целилась... И вдруг, как бы выпустив стрелу, она улыбнулась. Арсен с трудом перевел дыхание.

Обед накрыли в зале. За столом сидела немолодая женщина величественного вида, с медлительными движениями, с приветливым и добрым взглядом. Ласково поцеловав Арсена, она усадила его рядом с собой.

— Забыл ты нас, редко бываешь!..

— Война с кушанами виновата, мать! Возможно, настанет день, когда и вовсе не приду...

— Ормпзд да хранит тебя! — с испугом прервала его женщина. — Зачем ты омрачаешь нам душу?

И в смерти храбрец прекрасен,

В храбреце и смерть прекрасна,

Ничто не связано столь тесно,

Как смерть и храбрец прекрасный! —

произнес Вахтанг, у которого запас цитат из персидской поэзии был неисчерпаем.

— Где же Хориша и Ормиздухт? — спросила госпожа у прислужницы.

— Ушли в сад.

— Поди позови их.

Служанка вышла. Арсен благодарно взглянул на госпожу. Та поняла и незаметно улыбнулась.

— Ты похожа на мою мать, госпожа, — сказал Арсен.

— Не похожа — а я и есть твоя настоящая мать! — пошутила госпожа. — Тебя похитили у меня и увезли в Армению. Теперь я тебя не выпущу!

— Тем лучше! У меня будут две матери! — возразил Арсен, обнимая ее.

Открылась дверь, вошли Хориша и Ормиздухт, сели рядом с матерью и стали тайком переглядываться с Арсеном.

Госпожа была тещей Вахтанга, к которому она перешла жить после смерти своей старшей дочери — его жены. Вахтанг, давший обет вторично не жениться, посвятил себя поэзии.

Едина любовь, если она прекрасна,

И единый раз любовь прекрасна... —

декламировал он меж тем, как, прильнув к плечу матери, Хориша не сводила глаз с Арсена, которого этот смелый, упорный, красноречивый взгляд пронизывал и околдовывал.

Госпожа замечала эти взгляды и улыбалась. Она впервые увидела Арсена в тот день, когда армянская конница вошла в Пюшапух, чтоб вместе с войсками Азкерта выступить в поход против кушанов. Вахтанг был на этой войне вместе с Арсеном. Однажды, когда конный кушан занес меч над головой Вахтанга, подоспевший Арсен отбил удар и сразил кушана. Там, в походе, и сблизился с Арсеном Вахтанг, а после войны ввел его к себе в дом.

Трапеза продолжалась до поздней ночи; встав из-за стола, все спустились в сад. Серебро луны сверкало между черными кипарисами.

Пора было ложиться спать. Госпожа ушла с девушками на спою половину, а Вахтанг с Арсеном легли в зале. Вахтанг уснул почти сейчас же, не договорив какого-то четверостишия. Что касается Арсена — сон бежал от его глаз. Он смотрел в ердик на потолке: звезды чертили в небе свои вечные письмена.

Арсен ждал, когда взойдет утренняя звезда. Он тихо вышел в сад, спустился к реке и сел на прибрежный камень. Ожидание казалось ему долгим, оно было мучительно. Приближение счастливого мига свидания наполняло его тревогой. Арсен все боялся, что Диштрия не придет, что-нибудь случится, проснется кто-нибудь, помешает — и улетит счастье, которое дается так нелегко и иногда бывает неповторимо.

Он смотрел в сторону, откуда должна была появиться Диштрия. Иногда ему казалось, что вдали проплывает тень, но нет — то был осман зрения.

На далеком горизонте, в глубокой тьме ночной пустыни, блекла золит истая луна, сменив серебро своего сказочного лика на медный отблеск умирания. И вот — не обманчивое ли это видение вновь во мгле сада? Арсену показалось, что в темноте замаячила чья-то тень и застыла, то ли в нерешительности, то ли из осторожности... Он взглянул на восток. За спиной горы, щуря огненные ресницы, устремив свой вечный взор на землю, выплыла утренняя звезда, — она плыла гордо, величаво.

Сердце сжалось у Арсена. Он увидел, как тень колыхнулась и заскользила вдоль стены. Вплотную подойдя к Арсену, Диштрия шепнула ему на ухо:

— Пройди в комнату Она там. Одна...

— Веди! — с трудом проговорил Арсен.

— Идем, скорей... Осторожней!.. — скользя вперед, шептала Диштрия, ведя его за руку

Когда Арсен вошел в комнату Хориши, дверь за ним захлопнулась, но заточение было сладостным и казалось милее свободы. Хориша сидела на ковре, низко опустив голову. Ее черные волосы рассыпались по ковру. Она приподняла голову, взглянула на Арсена и вновь опустила ее, Арсен подошел и, молча сев рядом, обнял ее. Хориша задрожала. Арсен поцеловал ее в плечо.

— Хориша!.. — шептал он, задыхаясь. — Говори! Скажи что-нибудь...

Хориша молчала, ей было трудно дышать.

Внезапно она обняла его, затрепетала, и они слились в поцелуе. Арсен чувствовал в своих объятиях теплое и нежное тело Хориши; прикосновение жгло его. Светильник затрещал и погас. Комната погрузилась в темноту. В окне ярче стали звезды. В углу сада, в жертвеннике, взметнулись языки вечного огня.

Горсть песка ударилась в дверь: настал час разлуки.

— Хориша, пора...

Хориша вздохнула, отпустила его и вновь прильнула к нему.

Дождь песчинок усилился.

— Хориша, пора!..

— Будь что будет!.. Останься, не уходи!.. — молила она.

Арсен вновь крепко сжал ее в объятиях, и. вновь ими овладело забвение.

В дверь постучали. Послышался шепот Диштрии: она торопила.

Арсен встал. Хориша не поднимала головы, не открывала глаз.

Арсен осторожно вышел, прикрыл дверь и, спускаясь по лестнице, столкнулся лицом к лицу с Диштрией. Он обнял ее и поцеловал. Диштрия, вздохнув, отвела его руку и шепнула:

— Уходи скорее, князь...

— Если б ты знала, Диштрия! Милая Диштрия!.. Диштрия сама обняла Арсена и вновь вздохнула. Арсен быстро скользнул в гстую тень.

Диштрия вошла в комнату Хориши. Обхватив голову руками, Хориша рыдала.

— Хориша!.. Ты плачешь?..

Хориша упала на свое ложе, зарывшись головой в подушку.

— Ты вступила в жизнь, милая! Будь счастлива!.. — шептала Диштрия, обнимая Хоришу. — Плачь, плачь! Сладки твои слезы сейчас, как весенний дождь...

Хориша испуганно взглянула на Диштрию и прошептала:

— А если он уедет и не вернется?

— Как он может? Как может?..

— А если уедет на войну?

— Твоя любовь будет охранять его! Лишь бы ты крепко его любила.

— Кто может любить его сильнее меня?..

Небо побледнело, звезды стали скрываться в зеленовато-голубом бархате, прокричали петухи. Где-то далеко на улице раздалея топот копыт — проехал первый всадник.

Книга первая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14
15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26
Книга вторая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17
18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32

Дополнительная информация:

Источник: Дереник Демирчян - «Вардананк» (исторический роман). Перевод с армянского А. Тадеосян. Издательство «Советакав грох», Ереван, 1985г. Книга печатается по изданию 1956 года.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Хачатур Абовян Раны Армении (исторический роман)

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice