ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Дереник Демирчян

ВАРДАНАНК


Книга первая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14
15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26
Книга вторая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17
18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   Словарь


Эстер медленно вошла в зал. Всех находившихся там охватил трепет, все расступились перед нею. Сопровождавшая ее Аршалуйс опустилась на колени в углу, начала плакать.

— Ну, ну, никаких слез!.. О подохших псах не плачут!

Никто не отозвался на эти слова. После долгого молчания Эстер снова заговорила:

— Перса называют врагом. Перса-врага убивают. Зачем же щадить врага большего, чем перс? Жаль, опоздала я! Раньше нужно было его прикончить, не пролилось бы столько невинной крови...

— Да, но разве теперь конец? — вздохнула Старшая госпожа. — Еще сколько ее должно пролиться, еще сколько...

Плачущую Аршалуйс окружили Анаит, Астхик, Шамунэ и Олимпия с матерью. Аршалуйе сквозь слезы спрашивала, неужели нельзя было образумить нахарара, вернуть его в ряды воинов родины. Ее слушали молча. Жена и дочь Гадишо с тревогой думали о том, находился ли он среди нападавших, или нет.

Ночь была почти на исходе, когда к воротам замка подскакали какие-то всадники. Артак, который не спал, приказал сидевшему у его двери телохранителю узнать, в чем дело. Телохранитель вернулся с одним из прибывших, который сообщил, что на Рштуник двигается нахарар Хорхоруни.

— По какой дороге? — спросил Артак.

— Через Арцруник, — объяснил телохранитель. — Население Тоспа уже поднялось.

— Что делает сепух Гаспар?

— Он в числе наступающих...

— Значит, он идет на нас?

— Идет на нас!

— Значит, даже те, которые дали обет, тоже оказались предателями?

Артак обратился к собравшимся воинам:

— Хорошо вы бьетесь, слов нет, но много несете потерь. Видимо, вы считаете, что одной-двумя стычками все дело кончится. А оно только начинается... Вот и князь-предатель из Хорхоруника идет на нас. Значит, предстоит серьезное сражение. Не забывайте, война идет по всей стране Армянской с предателями армянами и персидским тираном!

— Народная война! — воскликнул дядюшка Артэн. — Война за свободу, против князей-предателей, которые хотят продать нас персидскому тирану. Бейтесь, ребята, иначе не освободиться нам во веки веков!

— Верно! — поддержал его старый воин.

— Будем сами сражаться и пойдем поднимать страну Армянскую против тирана, против князей!

— Долго нас князь топтал! — горько отозвался крестьянин, стоявший в переднем ряду.

— Знаем, мы сами из крестьян! — сказал старый воин.

— До кости уже дошло... — сказал еще кто-то. Артак поднял руку, призывая к молчанию.

— Ну, раз вы все это поняли, то считайте эту войну своей, сражайтесь единодушно и подчиняйтесь дисциплине!

— Так и будет! — откликнулись воины.

— А теперь идите, готовьтесь: завтра выступаем против князя Хорхоруни.

Артак чувствовал, что разгорается большой пожар, который охватит всю страну Армянскую, и погаснет лишь тогда, когда будут расстроены все вражеские происки, когда будут сломлены все попытки тиранов сокрушить волю армянского народа.

Он немедленно послал гонца в Арцруник с приказом начать сопротивление и ждать, пока подоспеет помощь из Могка и Рштуника. Если же придется отступить, то отходить не к Могку, а к Рштунику. В свой родовой удел он послал других гонцов с приказом немедленно выйти на помощь населению Арцруника. Поскакали всадники и в Тарон, и в Гнуник, и, наконец, к самому Атому, в окрестности Арташата, — сообщить ему о событиях. А дядюшка Артэн разослал по селам своих людей — поднимать народ и с вспомогательными силами спешить в Рштуник.

Войдя в покой, где лежал не оправившийся еще от раны Зохрак, Артак сообщил, что завтра выступает вместе с отрядом. Зохрак встревожился.

— Я еду вместе с тобой! — решительно заявил он, приподнимаясь.

— Не сможешь! — покачал головой Артак. — Я и сам еще не знаю, будет ли мне поход по силам.

— Где ты, там и я. Не отговаривай меня! — настаивал Зохрак, — Какие теперь разговоры о раненых и здоровых? Артак не ответил. Его занимала иная мысль.

— Не вижу я конца этому! — с горечью произнес он. — Что получается? В конце концов против Азкерта собираемся мы воевать или против наших же изменников? Я вижу, что начинается тяжкая междоусобная война, которая пожрет всех нас еще раньше, чем вторгнется Азкерт. Каков же будет конец всему этому? И хотя бы скорее вернулся Спарапет...

Не ожидая ответа Зохрака, он удалился к себе.

К Зохраку вошла Астхик с каким-то рукописным фолиантом в руках и молча села около старой крестьянки, лечившей раненого, скорее, своим мудрым и ободряющим словом, чем отварами и притираниями. Раскрыв рукопись, Астхик погрузилась в чтение, Она свободно входила к Зохраку, который всегда был рад встрече с ней.

Зохрака несказанно радовало ее присутствие, ее заботливый ход, он не уставал любоваться ее красотой. Ему было приятно думать, что посещения Астхик вызваны не простой заботой о нем, как о раненом, что под этой заботой таится и чувство любви. «Несомненно, в сердце у нее есть и что-то другое...» — утешал себя Зохрак.

А девушка, с первой же встречи мечтавшая о том, чтобы когда-нибудь быть полезной Зохраку, была счастлива, что судьба подарила ей эту возможность. Она читала молча. И так же молча любовался Зохрак ее длинными ресницами, прикрывавшими опущенные глаза. Неужели содержание рукописи так поглощало все ее внимание? Зохрак не решался спросить, что это она читает.

Он мечтал о том, что, подобно урагану, великая война пронесется и исчезнет, а Астхик останется, как уцелевший в грозу цветок, и он будет счастлив рядом с нею... «О, биться, побеждать, любить, жить!» — почти вслух пробормотал Зохрак. Астхик читала, не поднимая головы.

Присутствие Анаит вливало новые силы в душу Артака. Предстоящий поход радовал его, несмотря на трудности и заботы.

— Как хорошо жить, Анаит! — говорил он. — Я верю: будут жить эти горы воды, люди, будет жить вся страна — следовательно, буду жить и я! Без минуты колебания я отдам жизнь за это!

Анаит порывисто прижалась к нему:

— Нет, о нет!..

— Ты не волнуйся, я не об этом говорил...

— Разве ты не любишь жизнь?

— Люблю жизнь, Анаит, люблю ее горячо и страстно, ведь она так сладостна! Верю в жизнь! И именно потому готов умереть!

— Но почему, зачем?

— Не знаю, как объяснить тебе это, Анаит. Всей душой люблю я жизнь, родину, народ свой—и вот говорю: пусть он живет! Лишь бы осталось, жило все родное нам, жило вечно, и пусть это будет добыто хотя бы ценой моей жизни! Умереть так — это ч есть жизнь. Умереть, веря в это, — это и есть жизнь. Ведь без всего этого жизнь человека жалка, преходяща и тленна! А я хочу жить вечно. А жить вечно можно лишь в жизни родины... Не знаю, может, и в этом таится какая-то тайна, какая-то тайная душевная мощь... Я расскажу тебе случай, удивительный случай. Это было у нас на пчельнике. Мед из улья вылился прямо на муравейник: муравьи не могли ни войти, ни выйти из него. И знаешь, что случилось? Муравьи, оставшиеся снаружи, стали падать в мед и тонуть в нем. И их упало столько, что вся поверхность покрылась ими. Но тогда остальные муравьи смогли пройти по трупам и подоспеть на помощь оставшимся в муравейнике товарищам. Все были спасены.. Есть в человеке некое стремление к бессмертию, стремление передавать жизнь другим поколениям и человечеству и жить в них... Ты думаешь, зря умер сепух Гедеон? Нет! Взгляни, какое движение вызвала в людях его смерть, взгляни, как люди бьются!

На глаза Анаит навернулись слезы. Она вспомнила пытки, которым подвергалась в темнице, и поняла Артака, почувствовала, что и сама готова принести жизнь свою в дар родине и народу.

На следующее утро на площади перед замком построились воины и крестьяне. Жены и девушки страны Армянской вышли сказать им напутственное слово. Мать Спарачета благословила объединенные полки воинов и крестьян, и они выступили в Арцруник, против Гадишо. Во главе шли Артак, Зохрак, дядюшка Артэн и сепух Вард.

Впереди ехал Артак, рядом с ним — дядюшка Артэн. Молодой князь чувствовал, что сейчас предводитель отряда уже не он, а дядюшка Артэн. Это и радовало его и одновременно тревожило.

Таким образом, в местности, где никто не мог этого ждать, поднялось и стремительно разлилось, подобно вышедшему из берегов могучему потоку, подхватывающему все встречающееся по пути, подлинное народное восстание, — движение народа, сбросившего с себя иго нахараров, господ, тиранов. Это движение потрясло Могк, Арцруник, Тарон, Хорхоруник, оно стихийно разливалось вдаль и вширь.

И яростно поднялись друг против друга приверженцы Вардана и Васака — «Вардананк» и «Васакианк» Васак занял Айраратскую долину; приверженец Вардана Атом Гнуни занял Аршарупик, Тайк, Туруберан и Гнуник; нахарар Артак Мокский — Тарон, Арцруник и Могк. И все они готовились бить и истреблять друг друга, как открытые и жаждущие крови друг друга враги.

В Арташате и в городах и селах Айрарата царили смерть и разрушение. Как охотничьи псы, рыскали повсюду разведчики и лазутчики. На виселицах качались повешенные крестьяне, Деншапух, могпэты Ормизд и Михр, собрав рассеянные по стране персидские гарнизоны, укрепляли крепости, в которых им удавалось отсиживаться.

И в этих условиях, среди нахарарских междоусобиц, кипело и бурлило море всенародного гнева. Оно, как щепку, бросало и швыряло нахарарское сословие со всеми его личными и сословными интересами и страстями Крестьяне, горожане, а также войска, большей частью состоявшие именно из крестьян и ремесленников, отнюдь не имели намерения истреблять друг друга. Народ в своей мудрости зорко глядел туда, за пределы страны, на ту черную грозовую тучу, которая неуклонно надвигалась на страну Армянскую.

Именно народ и сдерживал своим могучим влиянием внутреннюю нахарарскую междоусобицу, готовясь не только возглавить все силы страны, но и направить их против внешнего врага.

На следующий же день после вступления в Арташат Вардан послал Татула Димаксяна во главе крупного отряда на преследование Васака и одновременно пригласил всех нахараров страны съехаться в Арташате.

Один за другим приезжали они в столицу. Их появилось больше, чем когда-либо видела у себя столица. Прибыл Нершапух Арцруни, прибыл и Атом Гнуни, изгнавший из страны персидские гарнизоны.

С самого дня вступления в Арташат Вардан ни единым словом не обмолвился ни о предательстве Вагака, ни о событиях последних месяцев. Когда же нахарары или намеком, или прямо заговаривали сб этом, он обрывал разговор Вообще он казался раздраженным и обозленным Нахараров он созвал лишь один раз.

— Подступает Нюсалавурт. Он или подоспеет до наступления зимы, или задержится и нанесет удар весной. Соберем же силы — общегосударственное войско и союзников. Азарапет, вероятно, находится еще по дороге в Византию. Дадим знать нашим верным собратьям — нверам и агванам, пусть готовятся встретить наших общих врагов. И чтобы к весне поспешили в Арташат. А гунны пусть вторгаются в Персию, как только здесь начнется война...

Через несколько дней армянские послы пустились в путь.

Азарапет армян и сопрсвождаюшие его князья сели на корабль и после долгого, мучительного путешествия по Понтийскому морю прибыли в столицу Византии.

Неприветливостью, сыростью повеяло на прибывших от мрачного деревянного строения, стоявшего на каменном фундаменте. В неверном свете, струившемся в узкие окна, едва можно было разглядеть не лишенную притязаний на роскошь обстановку: много случайных украшений, обычных и на Востоке и на Западе — пестрые ковры на стенах и на полу, кресла красного дерева, украшенные перламутром, светильники в виде горлинок, расшитые золотом подушки.

Косоглазый смотритель дворца раболепно склонился перед прибывшими и распорядился протопить камин. Тепло слегка рассеяло первое мрачное впечатление.

Через короткое время появился один из придворных императора — Зенон, мужчина с вьющимися волосами и кошачьими глазами. Лицо его расплылось в широкую улыбку, но глаза оставались неподвижны. Он поздравил армянских послов с благополучным прибытием и сообщил, что во дворце уже знают об их приезде.

— Дела запутаны, и Багрянородный очень занят, — многозначительно заявил он.

Один за другим проходили дни, Зенон показывался все реже и реже. Аудиенции армянским послам все не назначали.

— А как нас дома ждут, наверно! — с горечью сказал как-то сепух Амаяк.

— Бсюсь, как бы не перестали ждать, — пробормотал азарапет.

— Тем лучше, сами примемся за свое дело! — вспыхнул сепух Меружан.

— Тем лучше? — с сомнением повторил азарапет.

Связь с императорским двором постепенно обрывалась. Под конец к армянским послам показывался лишь косоглазый смотритель. Он проверял, как обслуживают послов, подолгу бродил из комнаты в комнату, прислушиваясь к обрывкам разговоров. Когда же азарапет, рассердившись, спросил как-то, где Зенон и почему он не показывается, смотритель бесстрастно сообщил, что тот сильно болен. И словно затем, чтобы изобличить его в лживости, из императорского дворца вышел Зенон в сопровождении сирийца Элфария, и армянские послы видели, как они долго и деловито беседовали, стоя под портиком.

Азарапет счел ниже своего достоинства пререкаться со лжецом смотрителем. Лишь когда он удалился, азарапет задумчиво сказал.

— Или придется дать взятку, или же надо немедленно собираться домой...

— Едем домой, отец азарапет! — решительно предложил Меружан. — По крайней мере сможем принять участие в войне!

— Молите бога, падите ниц и молите его, чтобы там не почувствовали нашего отсутствия! — с глубокой грустью отозвался азарапет. — Боюсь, ждут, очень ждут нас на родине...

На следующий день азарапет приказал явившемуся смотрителю:

— Отыщи сейчас же Зенона и сообщи ему, что мы его ждем! Смотритель мялся, переступая с ноги на ногу.

— Благородный князь, — проговорил он, понизив голос, — неблагоприятное время: Багрянородный гневается, сильно гневается на Элфария...

Оказывается, сириец, который ведал взиманием в государственную казну податей и налогов, не полностью показал императору налог с публичных домов Когда же разгневанный император потребовал у него объяснений, Элфарий утверждал, что, считая этот налог непристойным, он якобы не полностью взыскал его. Однако, испугавшись ярости Багрянородного, заявил, что внесет недостающую часть налога из собственных средств.

— И вносит? — усмехнулся Меружан.

— Вносит... Конечно, кое-что все-таки прилипает у него к рукам!.. Но Зенон не из простаков.

— И Багрянородный соглашается, чтобы платили такой налог — с насмешкой спросил Амаяк.

— Ну конечно Ведь самому Багрянородному благоугодно было установить этот налог!

— А налога на воров и разбойников ему еще не было благоугодно установить? — с серьезным видом спросил Меружан. — Вот откуда поступали бы большие деньги!

— Конечно, поступали бы, но пока еще такого налога не вводили, — бесстрастно ответил смотритель. Азарапет нахмурился.

— Пойди и сейчас заяви Зенону, что армянские послы торопятся, и если аудиечция будет не скоро, им придется уехать, не представившись императору.

— Спешу, лечу, благородный князь! — заверил смотритель и очень медленно удалился.

— Ясно, надо дать взятку даже этому лжецу! — с возмущением заметил Меружан

— Да я хоть в грязи выкупаюсь, если надо! — гневно воскликнул азарапет. — Сохранить себя чистым в грязи — вот что трудно, а в чистом месте немудрено оставаться чистым!

— Что же нам делать, отец азарапет? — спросил Меружан.

— Дать взятку... Пусть это и грязнит нас, но ради дела. На следующий же день азарапет вызвал смотрителя и сказал ему:

— Справься у Зенона, какую взятку надо ему дать, чтобы он немедленно устроил нам прием у императора.

Смотритель быстро ушел и так же быстро вернулся с ответом Зенона:

— Пятьсот золотых.

— А ты получишь взятку в сто золотых! — раздельно проговорил азарапет, вновь подчеркивая слово «взятка».

— Премного благодарен великому князю... Покорный слуга благородного князя! — повторял смотритель, кланяясь и улыбаясь

Армянским послам была назначена аудиенция у императора.

Зеноп сам ввел послов в тронный зал. Несмотря на дневаэе время, в зале было полутемно и душно. Убранство поражало крикливой роскошью, стены были обиты богато расшитыми тканями, на полу лежали яркие ковры.

На троне восседал маленький, съежившийся человек с рябым, землистого цвета лицом. Его дрябтые ркп вяло покоились на подлокотниках. Под глазами висели мешочки На рябом лице застыла мертвая улыбка, хотя маленькие круглые глазки не улыбались. Не двигая ни одним мускулом, император вперил взор в вошедших послов. Элфарий рукой сделал им знак подойти ближе.

Рядом с троном, холодно глядя на армянских послов, стоял стратилат Анатолий; можно было подумать, что он видит их впервые в жизни.

Азарапет выступил вперед и низко склонился перед императором. Сепухи последовали его примеру. Император чуть заметно кивнул головой и приоткрыл рот, словно ожидая, чтобы послы заговорили. Свободно изъясняясь погречески, азарапет объяснил цель приезда посольства.

— Армянская страна ныне устремила глаза на тебя, великий христолюбивый монарх, — сказал он, — и ждет братской вашей помощи. Ты спасешь не только народ армянский, но и все христианство от ига варваров!

Император криво улыбнулся и повернул голсву к Анатолию:

— Послушаем, что скажет стратилат Византии. Анатолий низко склонился перед троном.

— Я уже в дороге объяснял этим армянам, чго у нас с арийской державой заключен договор о мире. Должен к этому добавить, что мы ждем нашествия Атиллы... Пусть же из этого станет понятно нашим единоверным армянам, что помочь им не в наших силах.

Император слегка приподнял потные ладони и чуть пожал тощими плечами, но слабой улыбкой взглянул он на азарапета, как бы говоря: «Вот видишь...»

— Избави бог, чтобы мы навязали вам войну! — слегка повысив голое, заявил взволнованный азарапет. — Я хотел бы лишь указать на то, что одного вашего дружеского слова в защиту моего народа, хотя бы в порядке посредничества, было бы достаточно для предотвращения угрожающего нам страшного бедствия!

Император вновь повернул голову к Анатолию. Уже не скрывая улыбки, он сделал ему знак говорить. Можно было подумать, что он поручил стратитату выступать вместо него... Анатолий усмехнулся:

— Если интересы Азкерта требуют покорения армян, то какой интерес нам чинить Азкерту неприятности? В случае столкновения между персами и нами, что представляете для нас вы, армяне? Какая вам цена?

Азарапет вспыхнул:

— Значит, армяне не имеют цены? Да если бы армяне не имели цены, Азкерт не стремился бы покорить их. Он прекрасно учитывает, что если будут сломлены армяне, то произойдет то же самое с иверами и агваиами, а потом с сирийцами. Но когда вся Армения, Иверия и Агванк, когда весь север и весь юг будут включены в арийскую державу, — наступит и ваш черед, Багрянородный!.. И тогда конец. Тогда вашим караванам не будет дороги ни в страну скифов, ни в страну кушанов, ни в страну индов!

Император приподнял руку и слабо, равнодушно произнес:

— Мы подумаем об этом. Сделаем что-нибудь Стратилат Византии найдет какую-нибудь возможность. Приходите через несколько дней. Идите с миром.

Азарапет склонился, посольство удалилось.

С чувством обиды, но и с некоторой надеждой вернулись послы во дворец.

Через два дня, в глухую полночь, какой-то неясный шум разбудил их. В окнах мелькал свет факелов. У ворот наблюдалось какое-то движение.

Азарапет послал телохранителя узнать, в чем дело. Телохранитель бегом возвратился и сообщил, что скончался император.

— Не миновать кровопролития! — заметил Амаяк.

— Не думаю, если новый успеет занять трон, — покачав головой, заметил азарапет. — А вот и он — легок на помине!

И действительно, освещенный багровым светом факелов, сопровождаемый многочисленными воинами, быстро прошел перед окнами желтобородый голубоглазый старик, довольно бодрый на вид. Он почти бежал. Глаза его горели лихорадочным огнем, словно он спешил овладеть чем-то, чго могли у него отнять. Обнажив мечи и угрожающе выставив копья, воины бежали за ним, с трудом его догоняя. Старик вбежал во дворец, через несколько минут все окна дворца ощетинились копьями; выглянули солдаты в шлемах, выставились луки, гремели трубы С противоположной стороны подошел еще один полк. Перед дворцом собралось много народа.

И вот послышался зычный голос глашатая:

— По воле господа бога и желанию народа, императором Византии избран сенатор Маркиан Фракиец. Повинуйтесь и прославляйте его!

Толпа загремела:

— Да здравствует кесарь!.. Да славится император Византии!.. Целую ночь разносили глашатаи весть о смерти одного и избрании другого императора. Утром смотритель рассказал армянским послам, что сестра скончавшегося императора даже не стала ждать, пока остынет тело брата. Император был еще в агонии, когда она послала гонцов к Маркиану, торопя его явиться и захватить освободившийся трон.

— У них заранее было решено, что Пульхерия избирает его себе в мужья и уступает ему право наследования, — рассказывал смотритель.

— Да, устроились наши дела, нечего сказать! — со вздохом произнес азарапет. — Когда еще успеют похоронить императора, помазать на царство нового, чтобы мы могли возобновить переговоры?

— Не тревожьтесь, — холодно и спокойно возразил смотритель. — Похоронят молниеносно, забудут на следующий день, помажут на царство и перейдут к делам. В Византии все делается быстро...

Действительно, через несколько дней все вошло в свое русло, словно не умирал император и не взошел на его трон новый человек.

Как раз в эти дни к азарапету явился гонец от Атома. Доставленное им письмо сильно взволновало азарапета.

— Обет верности родине не объединил нахараров. Они не согласовали между собой вопроса о сопротивлении. Страна ждет помощи от греков... Горе сединам моим, горе, горе!.. Почему не умер я в тот день, когда родился? — заплакал престарелый азарапет, ударяя себя по голове.

Молодые князья побледнели.

— Пишет: «Ускорь помощь Византии»!.. Значит, нахарары ждут помощи Византии, чтобы присоединиться к тем, кто дал обет? Горе мне...

Несмотря на все просьбы, аудиенция у нового императора все откладывалась. Пришлось снова дать взятку.

Перед тем, как принять армянских послов, император спросил Элфария:

— Какими военными возможностями обладают армяне? Представят ли они какую-нибудь опасность для арийской державы, если перейдут на нашу сторону?

— Об этом лучше твоего смиренного слуги осведомлен стратилат Анатолий, о Багрянородный! — ловко увильнул от ответа Элфарий.

Император обратился с тем же вопросом к вошедшему в тронный зал Анатолию. Тот не преминул излить яд, накопившийся у него против армян, и дал армянскому войску уничтожающую оценку.

— Одним лишь опасны армяне для нас, Багрянородный! — заключил он. — Вероятно, персы знают, что армяне обратились за помощью к нам. Стало бьпь. необходимо дать знать персам, что мы в нашей помощи отказали, иначе персы на нас обидятся.

— Но следует подать надежду и армянам, пообещать им... Кто знает, может быть, даже придется когда-нибудь выполнить обещание... А если даже и не выполним, то останется доброе воспоминание о нас, а это может пригодиться в будущем! Пригласите послов.

Ввели азарапета и сепухов. На троне византийских императоров сидел перед ними бесстрастный старик со скользящим взглядом хитрых глаз. И чем более взволнованно и убедительно говорил азарапет, тем холоднее и равнодушнее становился взор императора.

— Неблагоприятное время для посылки вам вспомогательного войска, — бесстрастно промолвил император. — Сейчас мы заняты гуннами; это вам известно.

— Багрянородный затрудняется решить вопрос о помощи также и потому, что, как заверяют армянские князья наших западных областей, Азкерт обещал полную свободу исповедания вашим армянам, но вы не желаете внимать слову примирения, упорно готовите мятежи... — заявил Анатолий.

— Ложь это, низкая ложь, клевета армянских князей-предателей! — воскликнул азарапет, дрожа от возмущения.

— Багрянородный, конечно, не преминет помочь вам, как только представится возможность! — очень ласково, с улыбкой заверил Элфарий. — И вскоре, вероятно, эта возможность представится! Не теряйте надежды!

Император размеренно и апатично произнес:

— Окажем вам помощь... пселе... Но вам не стоит ждать здесь. Возможно, что это произойдет не скоро. Да минуют вас опасности в пути.

— С твоего соизволения, Багрянородный... — вмешался Анатолий. — Пусть хранят в памяти армянские князья, что мы видим страдания армян и всегда готовы помочь им

— Конечно, несомненно! — подхватил Элфарий. — Страдания армян — наши страдания!

Когда покидали дворец, азаралет, горестно покачивая головой, прошептал:

— Господь всемилостивый да поможет стране Армянской...

С моря дул колючий ветер, старику азарапегу было холодно, он дрожал, слезы стыли у него в глазах. Когда вошли в дом. азарапет остановился посреди комнаты и, потрясая поднятыми кулаками, стал кричать:

— Вернусь на родину — ноги умою первому встречному армянскому воину, на родине камни буду таскать, корчевать пни буду, но к этим двуличным предателям обращаться не стану! Чем дальше от них, тем ближе к богу! Горе народу, горе, горе, если друг у него — змея...

Он велел тотчас вызвать косоглазого смотрителя и узнать, какая сумма была израсходована на содержание армянского посольства за время пребывания в столице Византии. Смотритель замялся.

— Но вы были гостями Византии... — нерешительно заявил он казначею азарапета.

— Назови сумму! — с гневом крикнул азарапет из соседней комнаты. — Назови в двойном, тройном размере... Возьми ее и удались!

Смотритель не упустил подвернувшегося случая, назвал довольно внушительную сумму. Казначей азарапета молча уплатил, и в тот же день армянское посольство пустилось в путь на родину.

Вытянувшись длинной колонной, пробиралась армянская конница по пустынным степям восточного побережья Гирканского моря. Снег густо покрывал землю. Пар вырывался из ноздрей у скакунов. Оборванные, изможденные конники, похожие на обтянутые кожей скелеты, молча покачивались в седлах. Гарегин Срвантцян расставил всех командиров на равном расстоянии одного от другого. Впереди ехал Арсен Энцайни, замыкал колонну сам Гарегин с сотником Аршамом.

Начиная с того самого дня, когда конница углубилась в пустынные степи кушанов, вся жизнь ее превратилась в нескончаемую цепь невыносимо тяжких страданий и лишений. Дружелюбный прием предводителя не избавил конницу от жестокости и предательства кочевников, и горькой ценой пришлось ей оплатить гостеприимство кушанского хакана. Армянскую конницу заставили сражаться в безводных и безлюдных степях на востоке от Оксоса с племенами, с которыми кушаны враждовали. Правда, ни полководец, ни хакан кушанов не проявляли к армянам открытой враждебности, но они оказались забывчивы к принятым обязательствам и коварны, что, впрочем, свойственно кочевникам вообще. Строго говоря, они не нарушали договорных обязательств, ибо обязательство было для них пустым словом, которое забывалось на следующий же день.

Не отказываясо от навязываемых ему в стране южных кушанов поручений, Гарегин, иод предлогом их выполнения, постепенно продвигался на север. Он делал вид, что преследует племена, против которых его посылали, но ему зачастую удавалось сговориться с этими племенами и без потерь проходить через их земли.

Тяжелому походу с вооруженными стычками сопутствовали голод и потери в людском составе. Пернатые хищники парили над изможденной конницей, шакалы, волки и гиены тянулись за ней следом. Но тяжелее всего были для конников горький хлеб чужбины, бессердечие и коварство ее людей.

Налетали смерчи и засыпали конников раскаленным песком, колодцы с горько-соленой водой не утоляли мучительной жажды, и часто казалось конникам, что ни один из них не выберется из этих мертвых, безлюдных пустынь. Вместо привычного мира кругом был первозданный хаос, в котором исступленно буйствовали разнузданные дикие стихии, разрушая и губя все, лишая человека приюта и убежища, отнимая у него установленный порядок жизни, самое право на жизнь.

В этом стихийном враждебном хаосе глаз человека тщетно искал безопасного угла, гнезда, согретого человеческим теплом строения, огня, улыбки, жизни, свидетельства человеческого существования в бескрайнем, безжалостном безлюдии, в страшном царстве смерти...

Именно здесь люди остро чувствовали ценность любого шатра, палатки, домика, селения и, наконец, города — творения созидательного духа человека, человечества, присутствия этого духа.

Необходимость вынуждала иногда требовать от «союзных» племен платы за военные операции. За этим следовал сбор оставленных побежденными припасов. Еще позднее голод и угроза гибели от истощения вынудили согласиться на дележ добычи с «союзниками». А под конец стали и сами брать добычу... Началось одичание, против которого лишь вначале протестовал Гарегин, но с которым впоследствии ему пришлось примириться.

Начальника армянской конницы терзала мысль о том, чем кончится их побег. Ведь он душой и кровью своей отвечал за конницу перед родной страной. Князья-командиры также не раз говорили между собой об этом, но, щадя Гарегина, не поднимали этого вопроса в его присутствии. Вместе с тем все сознавали, что, кроме этого чреватого смертельными опасностями побега, другого спасения у них нет и что лишь этот путь мог привести их в родную страну.

В коннице было много раненых. Привязанные к седлам или уткнувшись лицом в гриву своих коней, тащились они, глухо стеная или вскрикивая от боли.

Один из тяжелораненых, вцепившись в гриву своего коня, скрежетал зубами от невыносимой боли. Рана, полученная им в одной из последних стычек с кушанами, открылась и кровоточила, а в длительном походе не было возможности залечить ее.

В нескольких шагах от него ехал Гарегин, всегда державшийся поближе к раненым.

Раненый бормотал что-то себе под нос — не то жалобу на судьбу, не то проклятия, не то родную песню.

— Держись, Аршак! — окликнул его всадник с усталыми, потухшими глазами, ехавший позади него. — Держись, чтобы добраться домой! Не оставлять же нам тебя волкам на обед.

— А разве я не держусь, что ли? — простонал в ответ Аршак, окидывая снежную пустыню скорбным и полным надежды взглядом.

Он снова забормотал. Затем, сделав усилие, поднялся на стременах, оглядел товарищей и громко запел:

Родная земля — отец мой, мать моя,
Родная земля — надежда моя, свет мой, —
Где ты, где?
Желанная моя — огонь мой, вода моя,
Возлюбленная — гнездо мое, дом мой, —
Где ты, где?

Аршак горящими черными глазами тоскливо обвел товарищей. Он дышал с трудом, задыхался. Товарищи чувствовали, что ему не выдержать. Подъехал Гарегин. Его схватила тревога.

— В каком положении раненые? — спросил он.

— Держатся еще, князь, — послышалось в ответ.

— Терпите, дети мои! Надо домой добраться! Гарегин оглядел Аршака. В глазах раненого была такая тоска, т: хое страстнее желание жить, что Гарегину стало тяжело, он отвернулся.

Но вот Аршак вздохнул, глаза его закатились. Он слабо выговорил:

— Спустите меня наземь. Больше не могу. — Он с мольбой взглянул на товарищей.

— Спустите его! — приказал Гарегин.

Несколько человек спешились, сняли Аршака с седла.

Запавшие глаза его открылись, он долгим взглядом проводил удалявшихся товарищей, потом поднял руку и слабо помахал им вслед:

— Идите! Унесите с собой мои глаза, чтобы и я увидел...

Всадники проезжали мимо, опустив голову.

Казалось, умирающий весь обратился в зрение. Его взгляд разрывал сердце. Все понимали: Аршака ожидает смерть, Аршак останется здесь, на злой и неприветливой чужбине.

Прошли последние ряды. Гарегин приказал проехать вперед и тем воинам, которые остались с Аршаком. Остались лишь он, Гарегин, сотник Аршам, телохранитель и лекарь, который, осмотрев раненого, покачал головой, давая понять, что смерть наступит еще не скоро. В душе Гарегина говорили два голоса: суровый военачальник спорил с мягкосердечным по натуре человеком. С того дня, как конница вступила в войну во иыя защиты родины, Гарегин иными глазами смотрел на своих всадников, и жизнь каждого из них приобрела новую цену в его глазах.

Книга первая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14
15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26
Книга вторая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17
18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   Словарь

Дополнительная информация:

Источник: Дереник Демирчян - «Вардананк» (исторический роман). Перевод с армянского А. Тадеосян. Издательство «Советакав грох», Ереван, 1985г. Книга печатается по изданию 1956 года.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Хачатур Абовян Раны Армении (исторический роман)

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice