ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Дереник Демирчян

ВАРДАНАНК


Книга первая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14
15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26
Книга вторая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17
18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   Словарь


Бабик и Нерсик, удрученные, побежали к матери. Узнав об их предстоящем отъезде, Парандзем побледнела и схватилась за сердце. Страшная весть сразила ее. До сих пор она лишь глухо сопротивлялась Васаку, находя утешение и опору в любви детей. Теперь, когда у нее отнимали и это, когда ей предстояло остаться одной, хватит ли у нее сил бороться открыто?..

Тревога охватила ее. Удар грозил давно, она его всегда ждала, но лишь теперь, когда он был нанесен, она почувствовала всю его силу. Парандзем сделала движение, чтоб встать, пойти к Васаку...

— Что мне делать?.. Как упросить его? — в смятении обратилась она к Дзвик.

Нерсик приник к матери.

— Иди, мать, попроси его, чтоб он не брал нас с собой. Я не могу ехать!

— Ах, бедные мои дети!.. — простонала Парандзем, поднимаясь.

— Не стоит его просить! — сумрачно промолвил Бабик. — Все равно он на своем настоит и возьмет нас. Напрасно только мать будет унижаться перед ним.

— Значит, ты едешь? — испуганно спросил Нерсик.

— Нет! — решительно ответил его брат.

— Как? Ты хочешь сопротивляться?! — ужаснулась Парандзем — Бога ради, не делай этого! Ты накличешь беду на свою голову!

— Пусть делает со мной, что захочет, — я не еду!

Парандзек в отчаянии всплеснула руками:

— Что мне делать, господи?! Что делать?..

Она не знала, на что решиться. Допустить, чтоб детей увезли? Но для нее это было равносильно смерти... С другой стороны, она трепетала при мысли, что если Бабик откажется ехать — Васак в ярости может его изувечить...

Всю ночь она провела, то сидя у окна, то шагая взад и вперед по опочивальне. Сыновья не находили для нее слов утешения; они сами нуждались в утешении.

Месяц выплыл из глубины гор. Его сияние печально лилось во мглу громадного ущелья, на дне которого сонно бормотала река. Тоскливо кричала какая-то ночная птица. Сердце у Парандзем разрывалось. Ей хотелось плакать, плакать навзрыд и долго. Но она была лишена и этой безрадостной возможности облегчить сердце. Малейшее проявление отчаяния с ее стороны заставило бы еще более страдать разлучаемых с нею детей, а она не хотела быть причиной их огорчений... Она овладела собой и села.

— Идите ко мне! — обратилась ока к детям, придвигая аналой, на котором разложена была их любимая рукопись— творение Мовсеса Хоренаци. — Сядьте около меня, родные мои …

Бабик и Нерсик сели рядом с ней. Парандзем начала им читать. Почему она читала и почему выбрала именно этот час и эту рукопись — осталось непонятным для мальчиков. Но на них подействовала торжественность матери, и они молча подчинились ее желанию.

Парандзем читала громко, с воодушевлением. Проникнутое патриотическим чувством творение «отца истории» зажигало ее. Оно говорило о том, что народ армянский мал численностью, но велик своими деяниями, достойными увековечения... Летописей повествовал об армянских царях, которые не знали, что такое рабство, рассказывал о Тигране Втором, который вел победоносные войны с грозным Римом.

— Значит, наши предки воевали... — в раздумье заметил Бабик.

— Так началось бытие народа. И сам прародитель наш Гайк битвой положил основание истории нашей, — подтвердила Парандзем, довольная тем, что отвлекла его мысли.

— Всегда и везде видишь этих тиранов, этих насильников! — с горечью продолжал Бабик. — Они приходят, чтоб поработить нас! Но хорошо, что наши стоят грудью за родину и каждый раз уничтожают врагов...

— Нужно было бы и Азкерта уничтожить, как Гайк-прародитель уничтожил Бэла! — вставил слово Нерсик. — Ничего, уничтожим и его! — заявил Бабик.

Парандзем продолжала чтение. Отрывок о Шамирам и Ара Прекрасном захватил мальчиков. Парандзем пояснила, что враги часто прибегают к уловкам, к обольщению, желая во что бы то ни стало сломить армян. Необходимы мужество и чистота, чтоб противостоять обольщению.

— Самая совершенная красавица — ничто перед родиной! — говорила она. — И так же богатство, пышная жизнь и слава... Дороже всего на свете — отчизна. Она превыше всех земных сокровищ!

Нерсик всхлипнул.

— Почему же ты плачешь, родной? — сама еле сдерживая слезы, спросила Парандзем. — Не плачь, хороший мой, я все это читаю вам, чтоб помнили вы, чтоб не забыли вы меня, народ

свой, язык родной...

— Но неужели мы все-таки должны ехать?! Я не хочу! Не хочу! Понимаешь, не хочу?! — громко заплакал Нерсик.

— Не плачь, родной! Ведь ты вернешься! Не останешься же ты там навсегда!.. — утешала Парандзем, обнимая его.

— Там и останемся... Не вернемся! — рыдал Нерсик.

Парандзем прижала голову мальчика к своей груди. Нерсик дрожал всем телом. У Парандзем сжалось сердце: она внезапно вспомнила, как кормила маленького Нерсика грудью, — тогда он плакал, сам не зная почему. Счастливый плач, блаженные дни! А теперь...

Парандзем взглянула на Бабика. Печально и сосредоточенно внимал он чтению, сдвинув брови и глядя в окно.

— И почему это засело у него в голове преклонение перед всем персидским, и только перед персидским? — возмущенно воскликнул он вдруг. — Персидское военное искусство... Служение персам... Неведомы ему, что ли, деяния наших предков? Чести нет у нас, не народ мы, что ли?! О чем он думает?..

— Он хочет нас сделать предателями родины! — воскликнул Нерсик. — А я в огне гореть буду, но родине не изменю!

— Так, родной. Будь верен стране родной! — отозвалась Парандзем.

— Я к Спарапету пойду на службу! Он — защитник страны! — воскликнул Бабик.

— Спарапет — великий патриот. На него уповайте! Спарапет и сына своего вызывает из Греции, чтоб он тоже защищал родину! — подтвердила Параидзем.

— Счастливец! — позавидовал Нерсик. — Вот поедем в Персию — непременно поступлю там к нему в конницу!

— Не говорите об этом при отце, бога ради! Убьет он вас!

— Пусть убьет! Лишь бы Спарапет принял меня в свой полк — и я стану его воином, как и сын его! А там пусть убьет!

— Мать! — вдруг вскочил с места Бабик. — Что же это он задумал? Отречься от родной страны?!

— Ах, Бабик, не говори об этом! Лучше мне умереть раньше, что это свершится! — воскликнула Парандзем.

— Но почему он приходит в ярость, когда мы упоминаем имя Спарапета? Что он имеет против Спарапета?..

— Он — марзпан.. Он опасается за свое положение... — пояснила Парандзем.

— Но Спарапета, Спарапета за что он ненавидит? Что ему

сделал наш Спарапет? — гневно настаивал Бабик.

— Спарапет — великий человек, как можно его ненавидеть?

Он защитник родины!.. Если отец ненавидит его — это большой грех. Ах, да вразумит господь и меня и вас, бедные мои дети!.. — И Парандзем, взглянув на детей, поникла головой.

Ночь текла быстро. Наутро Бабику и Нерсику предстоял долгий путь. Им надо было дать выспаться.

— Ну, лягте, усните, усните, родные мои! — сказала Парандзем, хотя ей хотелось, чтоб последняя ночь перед разлукой длились бесконечно, чтоб злосчастное утро не наступало.

— Нет, нет, мы не хотим спать!.. — сказал Нерсик, обнимая Парандзем.

Он как будто снова превратился в маленького ребенка, и это еще более разрывало сердце бедной матери. Бабик же был поглощен своими мыслями; он словно обдумывал какие-то решения.

— Не поеду!.. — решительно произнес он вдруг.

Парандзем с ужасом взглянула на упрямого юношу, вскочила с кресла. Бабик взволнованно ходил по комнате. Мать стала ходить за ним, убеждая его подчиниться воле отца, хотя и сознавала, что это принесло бы ей величайшее горе.

Наконец, мальчиков одолела усталость, и они заснули на ложе Парандзем. Дзвик укрыла их и вместе с Парандзем села у изголовья, чтоб в последний раз на них наглядеться.

Глядя на сыновей, Парандзем вспоминала разные случаи из их младенчества, вспоминала свои мечты о том, что ее дети изучат творения славнейших летописцев, поедут в Александрию, Рим, Византию, будут открывать на родине школы, поручат летописцам составить историю родной страны, сами будут творить, посвятят себя наукам... Холодность и грубость мужа она сносила безропотно, убаюкивая себя своими мечтами Теперь эти мечты развеялись: отныне она должна жить без проблеска надежды, одинокая, обездоленная и покинутая... Она, которая никогда не стремилась к близости с деспотом-супругом, избегала его! А теперь, оказывается, что она лишняя в этом доме, что ее презирает муж, сам заслуживший ее презрение.

Сердце Парандзем переполнилось мучительной болью, она горько заплакала. Только тогда разрешила себе и Дзвик предаться печали и зарыдала вслед за госпожой. Долго плакали они, словно над открытой могилой.

Парандзем вновь взяла Мовсеса Хоренаци и начала вполголоса читать. Она читала летопись, как молитву над изголовьем больного. Но труд этот своим героическим содержанием и высокой духовной настроенностью так увлек ее, что она стала читать уже полным голосом. Казалось, она вступила в бой со злом, но одновременно боролась и с собственным малодушием, стараясь одержать победу над самой собой. Громкое чтение придало ей мужества, новых сил для наступающих испытаний. Она почувствовала, что и сама обязана принять участие в той великой войне, которая вот-вот разразится над родиной.

Парандзем чувствовала, что ее борьба с мужем — не простая семейная распря; что их несогласие насыщено тем же духом возмущения, которым сейчас охвачена вся страна; что и сама она участвует в борьбе за отчизну и что дети следуют ее примеру. Она вспомнила, что из Армении поедут в Персию и другие армянские нахарары, верные защитники страны, во главе с Варданом Мамиконяном; что теперь в общем деле восстания против тирании, в общей готовности отдать всю свою кровь, но не поступиться свободой, есть доля ее сыновей и ее собственная.

Парандзем дочитала последнюю страницу и, перекрестив спящих сыновей, произнесла:

— Идите и вы в бой за родину! Видно, такова воля господня!..

Дзвик снова разрыдалась и припала к ногам спящих детей.

Но с этой минуты Парандзем преобразилась. Ее осунувшееся лицо приобрело торжественное выражение, вновь засветилось гордостью.

Наступал рассвет. Ночь в душе Парандзем рассеялась, как рассеивалась темнота, окружавшая замок. Чае, с которого должен был начаться самый черный день в ее жизни, приближался спокойно. Парандзем грустно, но все же как-то по-новому глядела на спящих сыновей. Новый свет озарял их лица в глазах любящей матери: отныне это были уже не только ее дети, но и сыновья ее народа, который посвятил себя борьбе с тираном.

Дети проснулись, и Парандзем целовала их, как воинов, готовых умереть за свой народ, но во что бы то ни стало добиться его освобождения!..

— Ну как, хорошо выспались? — спросила она озабоченно.

— А вот ты и вовсе не спала!.. — упрекнул ее Бабик.

— Я отдбхнула, родной! Не думай обо мне...

— Как это не думать? — возразил Бабик. — Только о тебе должны мы отныне думать и заботиться!

— Эх, Бабик! — вздохнула Парандзем. — Забота у нас у всех великая... Весь народ в заботах сейчас...

— Правильно! — подтвердил Нерсик, уже проснувшийся, но лежавший с закрытыми глазами. —Теперь и мы должны бороться за спасение нашего народа!

Бабик глубоко задумался о том, что ожидало его и брага. Еще недавно ему казалось невозможным расстаться с матерью, но теперь ее слова дали новое направление его мыслям.

Дзвик подала завтрак, но никто к нему не притронулся. Парандзем упрашивала детей поесть чего-нибудь, но безуспешно — волнение лишало их аппетита.

— Во дворе замка царило оживление. Слуги принесли хурджин и ящики, укладывали и увязывали вьюки. Дорожный повар — сухопарый, унылый человек — раздраженно корил слуг: походную кухню собирали всю ночь, а она все еще не была голова. Постельничий раскладывал и увязывал одежды, его по конники размещали связки лечебных трав, фляги с водой, постельные шкуры, шатры, навьючивали мулов. По мощеному двору гулко цокали опыта.

Вошел дворецкий и передал Парандзем, что марзпан приказывает Бабику и Персику одеться и спуститься во двор. Нерсик разрыдался. Бабик заявил, что не поедет. Бросив на него бесстрастный взгляд, дворецкий предупредил, что марзпан сильно разгневан: пусть лучше молодые ккязья одеваются, может худо кончиться...

Он удалился, но ничего не доложил Васаку относительно ответа сыновей. Видя, что дети не появляются, Васак сам поднялся в опочивальню Парандзем. Дворецкий последовал за ним.

— Что это, в монастырь собираешься отправлять детей, что Тик задерживаешь их? — гневно обратился Васак к Парандзем.

— Придут!.. — ответила Парандзем, не глядя на него.

— Почему они еще не одеты? — сурово оглядывая детей, спросил Васак и приказал дворецкому:— Принеси их одежды!

Дворецкий вышел. Воцарилось тягостное, свинцовое молчание. Васаку хотелось бы многое сказать Парандзем, так же как и она хотела бы многое сказать Васаку, но никто из них не знал, с чего начать... Дворецкий запаздывал.

— Почему так противятся они моей воле? — спросил Васак, не глядя на жену.

— Не хотят ехать в Персию!.. — ответила та просто и холодно

— Это ты их учишь не подчиняться мне! — бросил Васак.

— Зачем мне их учить? Они сами все понимают.

— Понимают, что не надо ехать в Персию?..

— Понимают, что надо и чего не надо. Едва сдерживая свое бешенство, Васак снова спросил:

— Но почему они враждуют со мной?

— Тебе лучше знать! — ответила Парандзем, повернувшись к Васаку и глядя ему прямо в глаза.

— Что это должен я знать? — спросил Васак.

— Они — твои сыновья: что ты сам вложил им в душу—то и видишь в них теперь!

— Это я вложил им в душу имя этого презренного?..

— Кто этот «презренный»? — выпрямилась Парандзем, не отводя глаз от Васака.

— Этот твой безумный Спарапет!

— Спарапет — защитник народа! —воскликнула Парандзем. — И как это поворачивается у тебя язык...

Она еще не договорила, как муж обрушил на нее сильный удар.

Безобразная, тягостная сцена разыгралась на глазах у Дзвик, дворецкого и обоих мальчиков...

Вежливый и обходительный в дворцовой обстановке и среди князей, марзпан у себя дома без стеснения проявлял свой бешеный, необузданный нрав горца.

Парандзем упала, но ни один звук не сорвался с уст гордой женщины.

Дзвик и дворецкий давно привыкли к подобным сценам: первая с тоской глядела на Васака, а второй, опустив глаза в землю, бесстрастно ждал, когда князь кончит «учить» жену.

— Пусть немедленно одеваются и спустятся во двор! — приказал Васак, выходя.

Во дворе замка собрались все его обитатели. Одни пришли помочь и услужить, другие — просто поглазеть на уезжающих. Васак окинул взглядом вьючных лошадей и мулов, верховых коней и повернулся в сторону покоев Парандзем.

— Ну, где дети? Поторопите их там...

Дворецкий вполголоса доложил, что дети отказываются ехать. Васак сделал знак Враму, который, ожидая приказаний, не сводил с него глаз

В рам сунул плеть за пояс и побежал в покои княгини.

— Одевайтесь! — приказал он Бабику и Нерсику.

— Уходи! Мы не едем— воскликнул Бабик.

— Одевайся, Бабик!.. —грустно и мягко сказала Парандзем. — И ты, Нерсик!

— Но я не хочу, мать! Не хочу и не хочу! Понимаешь ты?! — зарыдал Нерсик, обнимая мать.

Парандзем спокойным голосом убеждала сына одеться.

— Одевайся же, Бабик! Одевайся, родной!

— Мать! — не выдержав, заплакал и Бабик.

— Идите, дети мои! Отныне вы — воины за дело народа— напутствовала детей Парандзем, помогая им надеть принесенное дворецким платье.

Бабик оделся первым. Нерсик последовал его примеру.

Уже одетые в дорогу, они стали перед Парандзем. Несчастная оглядела их с головы до ног с безграничной материнской тоской, с жалостью и лаской. Так смотрят на самое дорогое существо, с которым через несколько мгновений предстоит расстаться навсегда...

С глухим стоном обняла она обоих мальчиков, прижала к себе и крепко поцеловала. Бабик и Нерсик осыпали поцелуями мать и рыдавшую Дзвик. Через силу улыбаясь, Парандзем за руку вывела детей на террасу и окинула печальным и суровым взглядом собравшихся во дворе. На супруга своего она даже не взглянула.

Врам хотел было подтолкнуть мальчиков, чтоб заставить их шагать быстрее.

— Убери руку! — прикрикнул на него Бабик. Он спустился во двор, подошел к своему коню, осмотрел его и вымолвил сумрачно и грустно:

— Оставайтесь с миром!

— Езжай с миром!.. Путь добрый! — отозвались собравшиеся. Кони рвались и били копытами.

Васак поднялся на террасу и, подойдя к Парандзем, взял ее за руку:

— Не терзай себя... Вернутся же они! Парандзем не ответила.

— Ну, оставайся с миром! — произнес Басак.

— Иди с миром — еле слышно отозвалась Парандзем. Обняв и поцеловав ее, Васак быстро спустился во двор. Почуяв простор за открытыми воротами, кони рванулись. Караван, спускаясь в ущелье, вскоре скрылся из виду. Он уходил в Персию...

Нахарары с телохранителями и слугами, вытянувшись длинной цепью, продвигались через безрадостные пустыни Персии к Нюшапуху. По вызову Азкерта ехали к персидскому двору Васак Сюни, Вардан Мамиконян, Нершапух Арцруни, Ваан Аматуни, Артак Рштуни, Гадишо Хорхоруни, Артак Мокац, Манэч Апахуни и Щмавон Андзеваци. Трудности пути, усталость, душевная тревога — все делало эту поездку еще более тягостной.

Васак следовал отдельно, в стороне, стараясь как можно реже встречаться с Варданом. Он охотно допускал к себе всех остальных нахараров, приветливо беседовал с ними, осторожно прощупывая их настроение и пытаясь склонить на свою сторону. В самых мрачных красках рисуя перед ними предстоящее свидание с Азкертом, он не оставлял собеседникам никакой надежды на снисходительность царя, сгущая до пределов и без того мрачные краски и внушая своим спутникам ужас перед ожидающими их испытаниями.

Свою походную кухню и вьючных животных Васак оставил в хвосте каравана — там, где следовал обоз остальных нахараов. Сам же он ехал впереди, и несколько мулов с предметами первой необходимости следовали за ним на некотором расстоянии. Бабик и Нерсик ехали рядом. Мальчики выглядели утомленными. Они загорели на солнце, лица их были обветрены. В пути многое привлекало их внимание, и они с любопытством ко всему присматривались. Но с наибольшим интересом и чаще всего оборачивались они назад, чтобы видеть Вардана Мамиконяна. Не гонясь за сохранением полагающегося ему по званию и положению особо почетного места среди нахараров, Вардан ехал в их рядах. Он то выезжал вперед, то отъезжал в сторону, то останавливался, поджидая отстающих, неизменно сохраняя свою полную скромности простоту, в прямую противоположность Васаку, который и повелительным голосом и осанкой всегда подчеркивал свой высокий сан марзпана.

Бабик и Нерсик не сводили глаз с Вардака, старались не пропустить ни одного его слова. Вардан был их кумиром. Глядя на него, они забывали обо всем пережитом. Близость к предмету их поклонения помогала им переносить разлуку с матерью. Мечта стольких месяцев — встретиться с Спарапетом — осуществилась, и это счастье длилось уже недели... Правда, Васак строжайше запретил детям даже приближаться к остальным нахарарам и говорить с ними, приказав Враму и остальным телохранителям следить за мальчиками. Но, несмотря на это, те часто находили случай и повод, как будто случайно, подъехать к Вардану, ловили его слова, обрывки его бесед, огорчаясь, когда расстояние не позволяло им все услышать или все понять. Надзор и слежка приводили мальчиков в ярость. Они чувствовали себя на положении пленников, особенно из-за того, что им столь строго было воспрещено даже близко подходить к Спарапету.

Чем дальше продвигался караван, тем неприветливее становилась местность. Справа протянула к путникам свои огромные серые лапы великая Иранская пустыня. Припав жадной, ненасытной пастью к возделанным областям, она неустанно вгрызалась в них, обгладывая их и пожирая Временами взвивался и кружился в бешеной пляске песчаный смерч, дыша, палящим зноем.

Тоска давила Вардана. Сколько раз проходил он по этой дороге в Апар, спеша на войну с кушанами за Азкерта или его предшественника.. Но тогда была у него какая-то цель: служа персам, он, по крайней мере, чувствовал, что защищает государство, и платой за его службу бы па предоставленная его родине относительная независимость... Что же дала ему добросовестная служба по охране Персии от ее врагов?.. Вот она, награда — утомительная, дальняя и унизительная поездка на суд. За что? За то, что он защищает свою родину, ее свободу?

Вот там, впереди всех, едет он — марзпан страны Армянской, ревностный слуга Азкерта; тот, который не захочет поступиться ни одним из своих золотых украшений ради освобождения отчизны... О чем он думает, что предпримет при дворе? Неужто ради блага отчизны не должен он пожертвовать званием марзпана? Но кто знает?..

Весеннее солнце жгло. Зной вызывал жажду, нагонял сонливость. Гадишо, проехав вперед, беседовал с Васаком, остальные нахарары дремали в седлах. Вардан, устремив взор в безотрадную пустыню, думал о прсдсюящих испытаниях. Иногда взгляд его падал на Бабика и Нерсика. Не спрашивая никого, он все же догадывался, что Васак везет сыновей либо на службу при персидском дворе, либо для того, чтоб дать им воспитание в Персии.

— Если б Спарапет заговорил с тобой, что бы ты ему сказал? — спросил Нерсик своего брата.

— Я бы спросил: откуда у него шрам на лице? В каком сражении получил он эту рану?

— И какой большой шрам, ты только взгляни!

Бабик обернулся и глазами встретился с Варданом. Юноша сурово и пристально глядел на Спарапета, как бы желая заверить его. Не думай, что я не смогу сражаться! Я не уступлю твоим всадникам, если дело дойдет до боя, так и знай!..»

Вардан давно заметил, что братья так внимательно разглядывали его. Ничьего о них не зная, он превратно понял взгляд Бабика и, с неудовольствием отвернувшись, перевел взор на Нерсика, который со смущенной улыбкой опустил глаза.

«Младший более привлекателен, чем старший», — подумал Вардан и вспомнил о своем сыне.

С течением времени Вардан привык к мальчикам и к их пристальным взглядам. Узнав, что их везут в Персию на службу, он Чувствовал к ним жалость.

Васак и Гадишо, всесторонне обсудив положение и учтя возможности, какие могли ожидать их при персидском дворе, изыскивали способы выйти сухими из воды.

— Может ли царь предписать силой провести отречение от веры? —задал как-то вопрос Васак.

— Так он и поступит! — усмехнувшись, подтвердил Гадишо с полной и твердой уверенностью.

Васак оглянулся. Вардан беседовал с нахарарами, и как будто тревожно: не был ли он также озабочен грядущим л не изыскивал ли он пути к спасению?

— Отречение от веры произойдет непременно! — сказал Васак и испытующе взглянул на Гадишо. — Ты на это согласился. Согласится и Гют и, возможно, еще двое-трое из князей в армянской коннице... Найдутся согласные и у нас в стране. Но эти, эти!.. Этот таронец! Этот упрямый старый черт!

Васак подразумевал Ваана Аматуни. Гадишо улыбнулся.

— Теперь уж не имеет значения, кто будет противиться отречению. Отныне мы уже не кахарары страны Армянской, поскольку у нас нет ни отчизны, ни народа... Мы вернем их себе лишь ценой нашего отречения...

— Нет, мы еще представляем собой известную цельность! — возразил Васак. — Мы должны послужить примером для народа, так как что нашему слову армяне скорей пойдут на отречение, чем по принуждению персов. И значение свое мы можем еще более поднять, если будем разумны. Все этому благоприятствует...

— Я ожидаю раскола, — заявил Гадишо.

— И я также... И это еще более возвысит наших сторонников! — сказал Васак, злобно сверкнув глазами.

Гадишо неприятно поразил этот блеск в глазах Васака: ему почудилось коварство, безудержное стремление к власти и готовность ради этого предать всех — в том числе и его самого, Гадишо Васак очень скоро укрепил в нем это подозрение

— Наш вес подымется еще более по сравнению с Деншапухом и прочей—мелочью, поднимется также и от сопоставления с этими «подвижниками»! Азкерт предоставит нам еще большие полномочия, еще большую власть. Ты полагаешь, что этот низов ухудшает наше положение? Нет! Сейчас мы можем предпринимать самые смелые шаги, стремиться к самым дерзновенным целям Час настал... Верен ли ты слову своему?

— Верен! — ответил Гадишо, угадавший по торжественному тону Васака, что тот хочет приоткрыть ему дверь в свой душевный мир. — Говори...

— Слушай же: высшая власть, о которой мы однажды говорили на Айраратской равнине, ныне сама дается нам в руки! Если есть у нас разум, если мы созрели, если в груди у нас бестрепетное сердце государственных мужей — то вот он, день наш! Итак, за дело

— Как же следует нам поступить?

— Дадим согласие на отречение — и я и ты. И еще до того, как Азкерт прикажет!

— Но что скажут нахарары?

— Мы тайно это сделаем, через Михрнерсэ... Гадишо усмехнулся:

— Какую же цену будет иметь такое отречение? Не понимаю...

— Большую цену! — отозвался Васак. — Спарапет будет сопротивляться Азкерту. Жаль, что он не успел еще распорядиться о слиянии полков в государственное войско! Понимаешь, князь, кто подготовлял мятеж в стране? А Михрнерсэ войны не хочет. Ему куда выгоднее мирное отречение армян, проведенное нашими же руками... Да, мы еще представляем большую ценность, не сомневайся в этом!..

— Ну что ж, поживем — увидим...

Бабик сделал знак брату прислушаться: говорил Спарапст, он, видимо, доканчивал какую-то фразу... Нерсик услышал:

— Не сделаем этого мы — так сделает народ! Это дело народа, не властелинов... Его совершат общегосударственное войско и народное ополчение...

— Но без нас народу не справиться! — возразил Ваан Аматуни.

— Эх, азарапет! — рассмеялся Вардан. — Когда человек готов идти на смерть, ему все будет удаваться! Самая большая помеха — это страх смерти. Не отчаивайся! Атом Гнуни к остальные — способные полководцы.

— Дай бог! Дай бог! — проговорил старик азарапет, качая головой. Взгляд его случайно пал на мальчиков.

— Куда это везет он детей?

Вардан с улыбкой взглянул на азарапста. Бабик ждал, что он скажет хотя бы слово о них, но Вардан промолчал.

— Очень уж он озабочен!... — проговорил азарапет, намекая на Васака. — Боится за свое звание, иначе так не волновался бы. А жизнь он всегда сумеет как-нибудь спасти.

— Жажда власти и приведет его к гибели!.. — заметил Вардан.

Когда караван приблизился к Нершапуху, Васак выслал вперед гонца известить Михрнерсэ о прибытии марзпана и армянских нахараров. Он готовился обставить свой въезд в Нюшапух, ко дворцу Азкерта, большой пышностью. Издавна узаконено было обычаем, что по прибытии армянской конницы во главе с нахарарами в столицу персов или в какую-либо иную царскую резиденцию царь высылал им навстречу именитого военачальника и справлялся о благоденствии и благополучии страны Армянской. Приветствие приносилось от имени страны Персидской и самого даря, и повелитель лично присутствовал при торжественном прохождении армянской конницы.

А перед каждой войной персидский царь всегда объявлял благодарность армянской коннице за прибытие в Персию и прославлял ее перед придворными сановниками и вельможами, припоминая деяния предков прибывших армянских воинов и поименно называя отличившихся храбрецов.

Васак ждал без малейшей тени сомнения, что такой же прием ожидает их и на сей раз. Он был уверен, что Гют и Кодак уже подготовили почву и что, хотя бы из внимания лично к нему, Михрнерсэ не откажет в достойном и приличествующем приеме, если даже и не пожелает выказать приветливости в отношении остальных нахараров.

Недалеко от города он остановился, подождал, пока подъехали все нахарары, и обратился к Вардану:

— Переждем здесь, пока вернется гонец.

— На сей раз нас не пожелают принять по старому обыкновению, — возразил Вардан. — Мы для них теперь не нахарары, а простые люди без звания и значения!

Едва сдерживая раздражение, Васак молча отвернулся. Вар дан понял это и повторил:

— В приглашении царя было сказано: «От рода Сгони — по имени Васак; от рода Мамиконян — по имени Вардан...» И точно так же о других. Они уже лишили нас звания нахараров и перечисляют только по родам...

— И только из-за этого мы должны таить злобу против повелителя? — ядовито спросил Васак.

— Прости, государь марзпан, но я не питаю никакой надежды на то, что нам удастся добиться достойного приема у царя персов. И это безотносительно к тому, таим мы злобу или нет.

— Наше поведение вынудит Михрнерсэ сказать нам подобающие почести! — упорствовал Васак.

— Блаженны верующие!.. Будем ждать хотя бы целый месяц! — усмехнулся Вардан, сходя с коня. Его примеру последовали другие нахарары. Спарапет уселся на придорожный камень, передав поводья Арцви.

Васак спешился не сразу — он считал это ниже своего достоинства. Но гонец сильно запаздывал, и Васак приказал слугам приготовить место, где он мог бы отдохнуть.

В некотором отдалении от дороги слуги быстро разостлали на земле роскошный ковер и разложили подушки. Васак уселся и пригласил сесть всех князей. Азарапет и Гадишо первыми приняли приглашение, за ними последовали другие нахарары, за исключением Спарапета и Артака Мокац.

— Государь Мамиконян, государь Мокац, пожалуйте! — пригласил их Васак, указывая на подушки рядом с собой.

— Благодарствую, государь марзпан! — отказался Спарапет. — Мне и здесь спокойно.

Гонец все не появлялся. До дворца Михрнерсэ было недалеко, и ему давно пора было вернуться.

Вардан терпеливо выжидал, однако без малейшей надежды на то, что почетный прием состоится. Васака, которому уже становилось ясно, что пророчество Спарапета оправдывается, снедали нетерпение и беспокойство. Время шло, а гонца все не было.

— Почему опаздывает гонец?

— Ждет гостеприимства!.. — рассмеялся Артак.

— По-видимому! — усмехнулся себе в усы Спарапет.

Прямо перед ними шумел город. У стен копошились люди, всадннки въезжали в городские ворота и выезжали из них, — но никто не направлялся в их сторону...

— Едем, государь марзпан! — сказал азарапет с ядовитой усмешкой. — Едем! Встречать нас никто не будет!

— Будем ждать гонца! — с глухой яростью вымолвил Васак. Но вот на взмыленном коне прискакал гонец.

— Почему так долго, ослиная башка?! — накинулся на него В аса к.

Гонец не смутился; отирая рукавом пот, он ответил:

— От дверей Михрнерсэ меня прогнали, государь марзпан!..

— Ты что, не объявил, кто прибыл?! — вспыхнув, оборвал его Васак.

— В том-то и горе, что объявил, государь марзпан, да только меня и слушать не захотели. Говорят — знаем, кто прибыл, убирайся назад!

— Кто это сказал?

— Сперва стража у ворот... Я стал добиваться, чтоб сообщили распорядителю приемов. Он вышел и говорит: Михрнерсэ не велел встречать, пусть сами входят в город...»

Вардан вскочил на своего скакуна и с яростью в голосе воскликнул:

— Вставайте, государи нахарары! Чем больше мы будем гнаться за почетом, тем больше натерпимся унижений!..

Нахарары поднялись. Поднялся и Васак. Он был сломлен.

— И на что нам нужны почет и гостеприимство персов? — с гневом и горечью продолжал Вардан. — На свадьбу приехали мы или на сватовство? Нас вызвали, чтобы судить, а не для того, чтобы оказывать нам почести.

— Но существует же благопристойность! — возразил Васак.

— Для зверя она не существует. Зверю нужно, чтобы ему совали пищу!

Васака покоробила неуважительная речь Спарапета по адресу персидского двора, но не время было возражать; он подав»ч свое недовольство и вновь обратился к гонцу:

— Но почему ты так задержался?

— Государь марзпан, когда мне отказали в приеме во дворце Михрнерсэ, я поскакал к нашей коннице — сообщить о нашем прибытии, сказав себе: «Как бы ни сделали чего с князьями ни ними!..»

— Неплохо придумал... — промолвил азарапет.

— Лишнее все это... Не надобно нам никакого приема! — раздраженно повторил Вардан. — Мы приехали спорить, а не любезничать!

Лицо у Васака дрогуло, мускулы напряглись. Он искоса с ненавистью взглянул на Спарапета и сделал судорожное движение горлом, как бы глотая что-то.

Первый раз в жизни Васак Сюни столкнулся с такой унизительной неожиданностью: он не знал, где ему искать пристанище.

«Разве раньше так принимали армянских нахараров при персидском дворе?!» — с горечью подумал он.

Но гонец Васака поступил неглупо, обратившись к армянскому конному полку. Результатом было то, что армянские князья — командиры конницы — во главе с князем Гарегином Срвантцяном выехали со всей конницей навстречу прибывшим. Это было очень смелым шагом со стороны князя Гарегина: находясь в подчинении у Мушкана Нюсалавурта, он самовольно, не спросив разрешения, выводил свою конницу для встречи армянских нахараров...

Книга первая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14
15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26
Книга вторая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17
18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   Словарь

Дополнительная информация:

Источник: Дереник Демирчян - «Вардананк» (исторический роман). Перевод с армянского А. Тадеосян. Издательство «Советакав грох», Ереван, 1985г. Книга печатается по изданию 1956 года.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Хачатур Абовян Раны Армении (исторический роман)

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice