ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Дереник Демирчян

ВАРДАНАНК


Книга первая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14
15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26
Книга вторая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17
18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   Словарь


Ночь уже лежала в горах и ущельях. Сидевший на могильной плите Егишэ похож был на сложившего крылья орла, устремившего вдаль немигающие глаза. Поглощенный своими мыслями, он витал в далеком мире, безмолвно ожидая, чтобы все прониклись величием дела, о котором он собирался говорить. Для этого, казалось ему, нужны были время и безмолвие.

И вот он заговорил. В порыве творческого вдохновения он начал с рассуждения о высшей добродетели. Он говорил так, как если бы обращался к самому себе, и одновременно следил за полетом своей мысли.

— Не падайте духом, не печальтесь безнадежно. Будьте сильны волей и свободолюбием! Идите на подвижничество как воители за святую свободу родины. Будьте воистину свободны! Знайте, коротка жизнь человеческая, но вечно человечество! Тлен и прах — нахарар, тлен и прах — простолюдин, близкий, родной — тлен и прах... На дух уповайте! Родное становится чужим, когда обращается в прах, и снова делается родным, возвращаясь из земли, из праха... Будьте семени подобны, что смерть приняло и цветком вернулось! Потоку подобны будьте, что к морю стремился и его вечной жизни причастился. Отрекитесь от личного, чтоб приобщиться к жизни общей. Жить — это и значит умереть за других. И не рождается цветок без смерш породивших его. Бесстрашие к смерти — вот в чем непобедимость!..

Воедино сливается все человечество, и дух каждого стремится к духу общему. Любовью к отчизне крепите дух свой! Вас мало, немногочисленны вы... Да умножит число ваше любовь к отчизне! Воинами свободы станьте, отрекитесь от себялюбия, слабости, страстей, корыстолюбия, честолюбия, освободитесь от деспота— гонителя духа и свободы!..

Так взывал Егишэ. И чем дальше, тем больше менялся смысл жизни в душе каждого его слушателя. Как будто открывался некий иной мир, куда можно было войти, лишь отряхнув с себя все прежнее, старое, преобразившись совершенно. Суровой требовательностью дышали слова Егишэ. Ужас внушали они, как сверкнувший над головой меч правосудия, и ослепляли они, как истина. Суровым было требование — перемениться в одну ночь, умертвить в себе прежнего человека, отречься от близкого и родного, похоронить и забыть его, стать воином родины, подвижником, новым человеком с новой душой.

Егишэ умолк и застыл в каменной неподвижности, как бы превратив в камень все окружающее. Среди напряженного всеобщего молчания он строго и торжественно обратился к супруге Спарапета:

— На тебя смотрит страна Армянская, супруга владетеля Тарона! Скажи, отрекаешься ты от отступника?..

Княгиня вздрогнула и ответила с укоризной и болью:

— Мой супруг не отречется от родины! Он — Мамиконян!..

— А если отрекся он, будешь ли ты отвечать за него перед народом?

Егишэ умолк. Молчала и госпожа Дестрик.

— Пока вернется он и засвидетельствует истину, обязана ты сама держать ответ перед богом и народом. Скажи, до возвращения его отрекаешься ты от отступника?..

Госпожа Дестрик собрала все свои силы. С беспощадной решимостью, ибо знала, что в этот миг свято каждое произнесенное слово, она в порыве вдохновения, сурово и размеренно произнесла:

— От отступника отрекаюсь!..

Казалось, своей собственной рукой обрушила она меч на голову своего мужа. Присутствовавшие с ужасом смотрели на ее побледневшее, застывшее, суровое лицо.

— А ты, князь? — после недолгого гнетущего молчания обратился Егишэ к Зохраку. — Отрекаешься ты от отступника?

Зохрак взглянул на Егишэ с гневом. В его ответе прозвучали гордость и достоинство воина:

— Пока не вернется отец и своими устами не возвестит истину — отрекаюсь... от отступника!..

Лицо его покраснело от негодования и сдерживаемой скорби.

— А вы все?.. Княгиня Шушаник, сепухи и вы, слуги, — отрекаетесь ли вы?..

— Отрекаемся!.. — отозвались в один голос госпожа Шушаник, Астхик, Анаит, Югабер, сепухи, прислужницы и слуги. Егишэ шагнул к толпе и громко спросил:

— А ты, страна Армянская? Отрекаешься ли ты?

— Отрекаемся!.. — прокатился многоголосый ответ народа. Егишэ обвел всех взглядом и торжественно возгласил:

— Да будете вы благословенны, защитники отчизны! Вы вступили в число воинов-подвижников, отреклись от всего, что было вам дорого и близко. Отныне близкой вам да будет лишь страна Армянская, отчизна ваша! Призываю вас на защиту родины и свободы ее! Вперед, воины обета, готовьтесь к бою!

Все присутствовавшие осенили себя крестом, с волнением повторяя последние слова Егишэ. Наступило напряженное молчание.

Опустив суровый взгляд, госпожа Дестрик стояла глубоко задумавшись. Она переживала тягчайшее потрясение.

Старшая госпожа, напряженно внимавшая всему, что происходило вокруг нее, внезапно встрепенулась и обратилась к невестке

— Скажи, чтоб принесли меч Мушега Мамиконяна и чгоб оседлали моего коня!

— Бабушка!.. Бабушка!.. — с испугом повторял Зохрак.

— Если он не встал на защиту отчизны, должна встать я! — гневно отстранила его старуха. — Если вы не выступаете против отступников — пойду я. И пусть сразит меня меч врсга!

— Не выдержишь ты, Мать-госпожа!.. — с трепетом обнимая ее колени, умоляла госпожа Дестрик. — Дозволь уж нам идти.

— Куда вы пойдете без меня? Предоставьте мне судить его! Сама пойду я, взгляну, что с моим сыном, в каком огне горит он. Или же Отдам ему меч предков — пусть разит он, убьет меня!..

— Бабушка!.. — молил ее Зохрак.

Статная госпожа взглянула на него ласково и грустно:

— Hет, ягненок мой, дело это мое. И не могу я поручить его никому. Не отговаривайте меня... — Она горестно всплеснула руками. — Горе мне!.. Потомок Мамиконянов, Спарапет народа армянского... как мог он от святыни такой отречься? Значит, отрекся он и от страны своей! Нет! Я подниму страну против него! Пусть держит ответ перед нею!..

Всем известна была железная воля матери Спарапсга: решив что-нибудь, она не останавливалась ни перед чем, и всякое противодействие било лишним.

— Мать-госпожа!.. — в последний раз попыталась убедить ее госпожа Дестрик.

— Я сказала! — отрезала Старшая госпожа. Вернувшись с княгиней Шушаник, Зохраком и Югабер в замок, госпожа Дестрик прошла в оружейную. Дочь и сын с волнением заметили, что она отбирает доспехи и для себя.

Княгиня Шушаник и Зохрак со слезами припали к рукам матери, они поняли: мать посвящала себя делу защиты родины.

— Пойду очищу имя Мамиконянов от бесчестия!.. — шептала госпожа Дестрик, с волнением оглядывая своих детей.

Слуги помогли госпоже Дестрик надеть доспехи и шлем и препоясали ее мечом. Все плакали, как если бы обряжали покойника.

— Перестаньте! Подвижникам не к лицу слезы! — приказал Зохрак. — В бою не плачут, а сражаются. А это —бой!..

Госпожа Дестрик обняла сына и, пересилив себя, отерла глаза.

— Эх, ягненок мой, вместе со слезами уходит от нас и слабость наша. Сегодня мы еще мягкосердечны — завтра будем мужественны. Завтра я должна быть в состоянии поднять меч на него... Так я поклялась перед народом!

Зохрак с благоговением обнял и поцеловал мать.

— Через огонь придется нам пройти, — продолжала госпожа Дестрик, — чтоб народ смог найти себя, воспрянуть духом! Но мы воины родины, и должны вести себя как подвижники. А у подвижника нет никого — ни родителей, ни детей!.. Мы принадлежим народу и родине. На нас смотрит страна! Боже, поддержи нас!

Жена Спарапета хотела заглушить тревогу своего сердца, побороть человеческую слабость. Ее мучило то, что народ верил в Вардана, в его преданность родине. Это было самым страшным и мучительным.

В шлеме и панцире, с мечом на боку госпожа Дестрик имела мужественный вид.

— Возьмите меч Спарапета Мушега и легкий шлем для Старшей госпожи! — приказывала она слугам.

Она пошла к усыпальнице, где все ждали ее молча и не двигаясь с места.

Старшая госпожа спросила:

— Принесли меч?

— Принесли, Мать-госпожа!.. — отозвалась Дестрик, с любовью глядя на нее.

До сих пор у всех еще мелькала надежда, что Старшая госпожа переменит свое решение. Но она твердо стояла на своем.

Мать Спарапета стала над могилой Амазаспа Мамиконяна. Егишэ и остальные последовали ее примеру.

Старшая госпожа громко обратилась к крестьянам:

— Страна Армянская, родная земля, с тобой будет непобедима несчастная мать твоего Спарапета!.. Прими мою кровь!

— Приемлем... Да будет! — загремели со всех сторон голоса крестьян.

— И да сохранит господь страну родную! — воскликнула Старшая госпожа, осеняя их знамением креста.

Она твердым шагом направилась к замку; все последовали за нею. В большом зале все снова сели полукругом.

Госпожа Дестрик чувствовала потребность заглушить скорбь сердца рассказом о возвышенных и героических деяниях. Она приказала достать дорогие сердцу армян книги и рукописи и раздать присутствовавшим. Среди рукописей были и священное писание, и отрывки из исторических трудов Агафангела и Мовсеса Хоренаци, и книги, повествующие о родословной дома Мамиконянов.

Княгиня Шушаник взяла священное писание, подозвала Аааит и Астхик и принялась с ними читать. Иногда прерывая чтение, она беседовала с девушками о подвижничестве. Она понимала, как тяжело на душе у Анаит: ведь среди отступников был и Артак!.. Как должна была поступить Анаит?

Княгиня Шушаник заметила волнение девушки. Но в сердце этой доброй женщины теперь царили чувства воина, прежняя мягкость исчезла.

— Не надо, Анаит, не грусти! — шепнула она. — Если он и впрямь отрекся — он для тебя умер! А мертвого не ждут! Выбрось его из сердца!

Анаит опустила голову.

— Выбрось его из сердца, говорю! Артака нет. Надень черные одежды скорби, оплачь его... Холодной водой полей могилу, чтоб скорей остыло сердце!..

Но Анаит была не в силах совладать с горем: она с плачем прижалась к сестре.

— Что ж, ты хочешь огнепоклонника принять в свои объятия? Слушать наставления жрецов? Хочешь и сама отречься от родины? Хорошо же ты будешь тогда украшать рисунками рукописи, читать отца истории нашей Мовсеса Хоренаци и уподоблять супруга своего потомкам Гайка!.. Нет, Анаит, отрекись от него!..

Ярость княгини Шушаник была направлена не только против Артака, но и против отца. Как он мог пойти на отречение, предаться персам? Она не спрашивала себя: что же мог сделать человек в условиях, в каких находился Вардан? Пойти на гибель? А какая была бы от этого польза родной стране?

Как бы для того, чтобы заглушить в себе эту мысль, она с еще большей суровостью обрушила свои упреки на голову бедной Анаит.

— Преклони колена, дочь моя, молись и выбрось его из сердца навсегда!.. — приказывала девушке княгиня Шушаник. — Затем она обратилась к Астхик:—А ты благодари господа, что у тебя нет нареченного, от которого тебе пришлось бы отрекаться!.. Молитесь, готовьтесь к подвижничеству!..

Анаит и Астхик отошли в угол, начали молиться. Молча смотрел на них Егишэ. Казалось, он за тем и прибыл, чтоб вырвать из сердца Анаит весенний цветок жизни... Тяжело и непонятно было девушкам: как можно изгнать любимого из любящего сердца?!

Артаку отдала Анаит свою первую любовь. Артак был для нее олицетворением жизни — прекрасной, сладостной, ласковой жизни... Как жить без любви? Как представить себе, что возможна жизнь без любви?.. Анаит молилась, ей хотелось найти пороки у любимого, что-нибудь такое, что очернило бы его, сделало бы чужим, помогло бы возненавидеть его, и не только возненавидеть, — даже желать его гибели, его смерти!.. Ведь Артак был сейчас изменником родины! Он был таким же врагом отчизны, как персы: он шел в родную страну, чтоб разрушить храмы, красоту которых восхвалял, сжечь золотую рукопись, которую для него разрисовала Анаит, запретить читать Мовсеса Хоренаци, любить прародителя армян — Гайка, Ара Прекрасного, с которым Анаит в самых заветных мечтах сравнивала Артака. С любовью вернется к ней Артак или с безразличным и суровым взглядом отчуждения? Захочет ли он защищать ее от разнузданных персидских воинов. Кто же теперь защитник Анаит?..

Неопытной душе невыносимо тяжкой казалась задача, неумолимо поставленная жизнью. Жил некогда возвышенный, беспорочный юмоша — и вот нет его, хотя он жив и приближаемся к стране Армянской... Бьется любимое сердце, но оно мертво, его нужно похоронить, «полить могилу холодной водой», чтоб забыть навсегда... Забыть первую молодую любовь, едва вкусив ее, стать неумолимым ее врагом, вступить с ней в беспощадный бой и погубить ее своею же собственной рукой!..

«Боже, боже, помоги мне!..» —шептала с горечью и отчаянием Анаит, и слезы застилали ей глаза, мешая видеть яркие краски золотой рукописи, лежавшей у нее на коленях.

Нет, не может Анаит отречься от любимого!.. Нет в живых Артака-отступника, — он умер. Но жив тот светлый Артак, который рассказывал Анаит о чудесных и мудрых книгах библиотек Александрии, о героических деяниях предков, о своей любви и жажде подвига.

Подобными рассуждениями Анаит пыталась усыпить свою тоску. Но напрасно: суровое сознание требовало, чтобы она отреклась от отступника, стала ему врагом, была готова выйти на бой против него... Смерть предателю!

Анаит повернула голову, взглянула на Егишэ, в его глаза пророка. Они приказывали...

Анаит с горечью взглянула на золотую рукопись, вспомнила, почему решила разрисовать ее: в рукописи были запечатлены заветы Мовсеса Хоренаци, говорившего, что родина — превыше всего. Превыше всего — значит, превыше и любимого!.. Анаит обязана так поступить: она — дочь своей родины. Как может она стать женой отступника, который отрекся от своего народа?! Какое море крови должно пролиться из-за отступничества Артака! В душе Анаит возник образ безжалостного юноши, который забыл, кто он, забыл о своем народе... Он был безобразен, у него было лицо дьявола, глаза горели ядовитой злобой...

Анаит вздрогнула. Ее сестра, стоявшая на коленях рядом с ней и с болью следившая за ее мучительной душевной борьбой, взяла ее за руку. Это ласковое и умиротворяющее прикосновение родной руки смыло г Лртака чуждые, обезображивающие его черты и восстановило гот прежний, любимый облик, который раз и навсегда запечатлелся в золотой рукописи сердца Анаит. А вдруг эта весть ложна? Быть может, и не отрекался он? Быть может, принял мученический конец и весть об этом еще не дошла до них? Какой же грех совершает Анаит, оскорбляя священную память подвижника!

Сжимая холодные пальцы сестры, Асгхик думала о себе. У нее нет возлюбленного, — так оно спокойнее и легче... Но Астхик, которая видела любовь Анаит, грезила о возлюбленном, который мог у нее быть... Она подумала, что не повторит ошибки Анаит: она прежде всего узнает, подлинный ли подвижник тот юноша, которому она отдает свою любовь. Ведь мог пойти на подвижничество и Артак, однако он избрал постыдный путь отречения. А ныне всякий юноша должен избрать путь подвижничества! Астхик и сама ступила в эту ночь на этот путь, и только с подвижником разделит она любовь или смерть. Перед ее глазами вставал возвышенный образ юноши, который в эти жестокие дни не потерял мужества и, сдерживая боль сердца, ожидал, когда начнется священная война. Вот он сидит рядом со своей героической матерые и готов пойти на смерть... Астхик уже несколько дней следит за ним, она оценила сокровище его души, его наследственную доблесть; он из рода героев. По зову отца он прибыл сражаться во имя спасения отчизны. Уже несколько дней, как он дома, но не ищет ни покоя, ни наслаждений, не чванится своим княжеским титулом, не предается многословию. Он весь поглощен подготовкой к великой войне. Астхик всем сердцем тянулась к Зохраку, ей хотелось любить его, даже без всякой надежды на взаимность, даже ничего не получая в ответ на свою любовь. «Пусть он любит другую, пусть будет счастлив с другой!.. Пусть я умру, лишь бы жил он!..» — так грезила Астхик, не подозревая, что Зохрак уже проник в тайники ее сердца...

Днем во дворе и вокруг замка Огакан начали собираться прибывшие из родовых имений родичи Мамиконянов; всю ночь напролет приходили из окрестных деревень крестьяне. С ньми сметались вышедшие без разрешения из лагеря воины из полка Спарапета, так что вскоре площадь перед замком закипела от множества народа.

В замок явственно доносились голоса. Слышно было, как часто упоминается имя Вардана Мамиконяна, и это бросало в трепет госпожу Дестрик.

Внезапно шум усилился. Югабер, стоявшая у окна, увидела, как толпа вплотную окружила широкоплечего, похожего на кулачного борца черноволосого крестьянина с горящими черными глазами, лицо которого выражало волю и бесстрашие.

Это был таронец, который днем спорил с Погосом.

— Бросьте, бросьте, люди добрые!.. Да разве от родины отрекаются?! — говорил он. — Так я вам и поверил!..

В этот миг, пробиваясь сквозь толпу, вышла вперед группа крестьянок. Выступавшая во главе их высокая худощавая женщина остановилась, расправила плечи, воткнула длинный посох в землю и, оглянувшись, крикнула хриплым, но властным голосом:

— Да хватит, хватит вам языками трепать!..

— Что случилось, Хандут? Что это ты точно с цепи сорвалась? — откликнулись недовольные голоса.

— О чем вы думаете, кого ожидаете? — продолжала Хандут, — Нахарары нас покинули. Остались мы одни-одинешеньки. Враг идет на нас. И коли вы — земля родная, то вставайте, поднимайтесь или пустите нас вперед! За мной, народ деревенский!..

— Правду она говорит! Правду! — отозвались со всех сторон.

— А если правду, то вставайте! — крикнул Погос и решительно поднялся с места. — Вот войско пойдет — и мы пойдем!

— Вперед, Погос! Мы за тобой! — подхватили со всех сторон крестьяне. Окружив Погоса, они направились к Аракзлу.

Аракэл, молча и сосредоточенно смотревший на окружающих, чувствовал, что при всей их решительности эти речи еще не означают готовности немедленно приступить к делу. Крестьянин еще не дошел до того состояния, когда необходимость сохранить самое свое существование заставляет человека восстать и вступить в борьбу не на жизнь, а на смерть. И Аракзл не ошибался: когда отзвучали пламенные призывы, полилась мирная беседа.

Он встал, опядел крестьян и начал, не повышая голоса:

— Слушай меня, народ!.. — Он опустил глаза, подумал и холодно продолжал: — Враг идет, чтобы подрубить самый наш корень, чтобы превратить нас в рабов, прижимать нас еще сильней, чем прижимали князья, или же и вовсе изгнать нас из страны, сделать бездомными бродягами, рассеять и развеять по миру... Пусть даже и пойдет воевать наш князь, пусть и духовенство подьшется, но силу-то дать должны ведь мы? Только нами и сильна земля родимая. Страна — это мы! Это мы должны воевать за землю, за народ! Мы должны сохраните наше право и честь!

Крестьяне собирались вокруг него, толпа все больше густела.

— Что бы мы ни делали, конец один — война. Князь князем и останется: может, придет, а может, и не придет; может, будет сражаться, а может быть, и нет... Но мы-то должны себя защищать, как по вашему?

— А без князя, без войска и полководца что мы можем сделать? Не можем ничего, Аракэл! — откликнулся кто-то из толпы.

— Вот пойдем — и увидим! — негромко проговорил, усмехнувшись, Аракэл, подумал с минуту и нахмурился — Лучше бы до этого не дошло; а коли дойдет, вы как полагаете, войско да нахарар могут, а мы не сможем? Сможем. Нужда сама заставит... — решительно заключил он.

— Истину говорит... Правду истинную! — откликнулись крестьяне.

— А если так, то беритесь за оружие, вставайте! К чему лишние слова?

— Вот теперь уж встанем так встанем!

— Правильно — встанем, пойдем! А присоединится кто-либо по дороге — пусть идет с нами вместе! — решил Аракэл.

— Идем! Раз нет у нас господина, сами будем себе господами!

— Значит, все согласны? — переспросил еще раз Аракэл, медленно обводя всех взглядом.

— Согласны!.. Все!.. — гулом прокатился ответ.

— Если так, собирайтесь.

Долго еще длилось эю совещание то прерываемое выкриками, то переходившее в мирную беседу. Крестьяне, хотя и охваченные воодушевлением, взвешивали, обдумывали свое решение: восстать или нет; теперь восстать или поздней?..

Аракэл понимал, что раньше чем действительно подняться, крестьянин не раз еще подумает и передумает. Однако он не терял надежды, зная, что угроза потерять землю подымет крестьянина даже помимо его воли. Сдерживая ярость, он терпеливо ждал.

До сидевших в замке отчетливо доносились голоса крестьян. Может быть, впервые власть имущие услышали из их уст грубое, полное укоризны слово по своему адресу. Непривычно звучало для них это слово. Но оно было спраьедливо. Это было слово земли, ее решение, веское, кар сама земля — непрерывно рождающая, размножающая, дающая и жизнь и смертный покой на своем необъятном лоне. Это был голос природы, грозный и мудрый. Все почувствовали, что крестьянин встает, полный ярости, не ожидая подтверждения дошедших до него вестей, и, с прозорливой мудростью предвидя бедствие, выступает ему навстречу, чтоб предупредить гибель. Слово укоризны задевало самолюбие властителей. Однако это было слово и воинов — грубых, но самоотверженных, а они представляли внушительную силу. Атом и Хорен, имевшие постоянное общение с войском и лишь через него знавшие народ, — сердцем воинов приняли брошенное власть имущим крестьянское слово укоризны. Как военачальники, они и не могли иначе расценивать мнение народа. В час опасности против врага вставал грудью весь наоол. Это привлекало князей-воинов, покоряло их.

Уже за полночь к замку начали стягиваться крестьяне, вооруженные копьями, мечами, дубинами и топорами. И насколько шумным было их предыдущее совещание, настолько спокойным и будничным выглядел этот их сбор.

Но вот Егишэ встрепенулся, оглядел всех и твердо заявил:

— Довольно! Приступим к делу. Пора выступать — война не ждет...

Атом приказал сепухам разослать конных гонцов по всему Таронскому краю — оповестить народ, чтоб не доверялся лживым сообщениям, в полной готовности ждал подтверждения вестей и условного знака, чтоб нанести решительный удар персидскому войску, подступающему к границам Армении...

Затем, уже как старший военачальник, Атом не допускающим возражения тоном приказал Зсхраку

— Выведи отряд из лагеря. Выступаем немедленно! На миг задумавшись, Зохрак поручил одному ис стоявших у дверей воинов:

— Приведите сепуха Давида!

Вошел Давид; лицо его было искажено яростью.

— Что, еще не успокоился — сурово спросчл Зохрак. — Ты мне скажи, воин ты или нет?

— Воин народа моего!.. — глухо ответил Давид.

— Будешь сражаться против изменников, за народ?

— А кто сказал, что мой Спарапет — изменник?.. — с возмущением выкрикнул Давид, но, видя, что Зохрак вперил в него угрожающий взгляд, оч с полными слез глазами вытянул шею и крикнул:

— На, руби! Не пойду я против моего Спарапета! Атом шагнул к нему и негромко, простым, но страшным голосом приказал:

— Выведи отряд!

Сепух вздрогнул, взглянул на мрачное лицо Егишэ, на доспехи Дестрик, на всех присутствовавших, и взял себя в руки.

— Слушаю! — громко ответил он и повернулся к выходу, Зохрак последовал за ним. По дороге в лагерь он искоса взглянул на Давида и с усмешкой спросил:

— Опомнился? Понимаешь теперь или же еще не понимаешь? Давид быстро повернулся в седле и воскликнул:

— Хоть убей меня, князь, а я вывожу отряд, чтобы подчинялся он только тебе и супруге моего Спарапета Других военачальников я над собой не признаю!

Зохрак понял, что это означало: Давид продолжал свое, никакие доводы переубедить его не могли. Зохрак счел за лучшее пока с ним не спорить, но зорко следить за его действиями.

В замке также царила обычная предотъездная суматоха, усиленная тревожным настроением обитателей.

Наступил рассвет. Перед замком выстроились отряды Атома и Хорена. Обитатели замка высыпали на площадь. Прискакавший отряд из полка Мамиконяьов, под начальством сепуха Давида, выстроился в стороне, ожидая распоряжений.

Из замка вышли Атом с Егишэ и Хореном. Атом испытующим взглядом окинул отряд Мамиконяна. Егишэ перекрестил воинов. Но различны были чувства, господствовавшие в этот миг на обоих концах площади: на одном конце стоял военачальник, непреклонная воля которого требовала подчинения, на другом—воины Мамиконяна, враждебно относящиеся к чужому и еще не знакомому им начальнику.

Они пристально и настороженно изучали Атома, отмечая его красоту, его волевую мужественную осанку. Они пытались выказать. пренебрежение к самозванному командиру, но невольно подтянулись, когда на них остановился полный ледяного спокойствия взгляд Атома.

У ворот сбились конные и вооруженные крестьяне и крестьянки; видно было, что они собираются присоединиться к выступающему отряду.

Внезапно всеобщее внимание приковала к себе группа женщин во главе со Старшей госпожой, вышедшая из ворот замка. Счорбный вид матери Спарапета внушал благоговейный трепет. За Старшей госпожой следовали госпожа Дестрик и княгиня Шушаник, уже снарядившиеся в дорогу. Глубокое впечатление произвело на толпу появление Анаит, Астхик и Югабер с остальными прислужницами, одетых также в воинские доспехи. Вид женщин, по-мужски вооруженных, отражал то совершенно новое душевное состояние, которое переживали все в замке с момента появления Атома. Все переменилось в замке, быть может, — и во всей стране...

Внушала почтение гордая осанка супруги Спарапета. Неловко чувствовала себя в доспехах одна лишь Анаит. Из-под тяжелого шлема глаза ее с тоской смотрели вдаль, избегая встречаться взглядом с кем бы то ни было. Астхик держалась смело и выглядела веселой, свободно чувствовали себя в доспехах и прислужницы, среди которых была и неразлучная с супругой Спарапета Югабер.

Взгляд Атома упал на группу конных вооруженных крестьян, которые пристально смотоели на стоявших в строю воинов. Погос отделился от этой группы и обратился к Атому:

— Мы готовы, князь!

— Зачем оставили вы свои дома и занятия? Куда направляетесь? — недовольным тоном спросит Атом.

Подавленное и угрюмое молчание было ему ответом.

— Вы же не войско. Вы не знаете, как надо сражаться... Вы нам будете только помехой!

Хандут смело выехала вперед.

— Ты князь и господин наш! — сказала она. — Тебе подобает приказывать. Позволь только сказать, не дано тебе господом права запретить родной земле самой за себя драться.

Старшая госпожа, которая, казалось, была глуха ко всем голосам внешнего мира, перевела суровой взгляд на Атома и глухо вымолвила

— Не гони крестьянина, сын мой! В нем твоя сила... Крестьянин — это и есть родная земля... На нем благословение господне!

Атома поразили эти слова старой женщины, с которой он не мог не считаться.

— Приказывай, князь! — с угрюмой решимостью, в которой было что-то повелительное, проговорил Аракэл.

Атом помнил этого крестьянина, дерзко ставшего перед ним в день, когда пришло известие об отречении нахараров. Теперь он показался Атому еще более опасным.

— Князь, — настаивал Аракэл негромко, но твердо, — войско у вас есть, сражаться вам не внове. Мы знаем, что вы умеете и брать страны и отдавать их. Наше дело иное — сражаться мы не умеем. Но уж мы если будем сражаться, то умрем, а страны не отдадим! Не препятствуйте же нам идти в бой за свое дело. Мы все равно пойдем.

— Истинно! Истинно! — поддержал народ.

Атом не решался обидеть Старшую госпожу, ослушаться ее. Вместе с тем он как будто начинал сознавать истинное значение простого народа. Он окинул вооруженных крестьян внимательным взглядом и кивнул им в знак одобрения

— Приказывай, князь!.. Приказывай! — раздались настойчивые голоса крестьян.

— Будете следовать за отрядом и подчиняться мне. Кто ослушается моего приказа, буду накааывать смертью!

— Наказывай смертью! —ответил Аракэл.

— Становись во главе своего отряда! — приказал ему Атом. Крестьяне выстроились, стали креститься. Они подтянулись и выглядели настоящими воинами.

— Ну, в путь! —произнес Егишэ.

Телохранители подвели скакунов. Вслед за Егишэ сели на коней и остальные. Атом обвел всех взглядом и, подняв руку, скомандовал:

— Вперед!

— В добрый час! — прокатилось по отрядам.

Атом выехал вперед. За ним проследовали по порядку группы князей, женщин, воинские отряды и затем крестьяне.

Когда все вышли на равнину, Егишэ громко запел духовную песнь, которая одновременно была и боевой. Воины подхватили припев, — выступление в поход подняло их настроение.

Атом, еле сдерживая плясавшего скакуна, совещался с Хореном и Зохраком. Надо было проникнуть в замок Рштуни и взять там отряд Атом знал своенравный характер нахарара Рштуни и смутно чувствовал, что придется столкнуться с серьезным противником. Он возлагал всю надежду, скорее, на внезапность появления, чем на возможность убедить командиров рштунийского полка.

Спускался туман. Налево поднимала к небу свой исполинский шатер гора Гргур, как бы взлетевшая вверх и окаменевшая в воздухе. Справа высился Сасунский горный хребет, отдельные вершины которого вонзались в облака. Свинцовая Меграгет вилась между камышами, и хмурились темные лесистые горы Рштуника. Туда-то и направлялся Атом, сопровождаемый вооруженными женщинами и крестьянами.

Господа Дестрик ехала молча, погруженная в свои думы. Княиня Шушаник часто поглядывала на Анаит, душевное смятение которой причиняло ей глубокую боль. Шушаник было тяжело думато, что первому чувству молодой девушки суждено погибнуть под тяжелым ударом судьбы. Но она не решалась бередить раны сердца бедной девушки и лишь хотела узнать, как, по мнению Анаит, встретит их ее отец — сепух Гедеон.

— Анаит, ты боишься гнева отца? — тихо спросила Шушаник.

— Нет, княгиня, не боюсь, — отозбалась Анаит грустно, не поднимая глаз.

— Вот и хорошо! Держись перед ним без страха, расскажи ему о сьоем обете. Ведь ты теперь подвижница...

— Знаю, княгиня! — произнесла Анаит, и глаза ее наполнились слезами.

Княгиня Шушаник перевела взгляд на Астхик, которая совершенно не казалась подавленной, наоборот, она была более оживленной, чем оби то, ее прелестное лицо дышало воинственным задором, жаждой подвига. Лишь очень внимательному наблюдателю удалось бы подметить, что в глазах девушки мелькала тоска, а уголки губ опускались в грустной улыбке, когда девушка тайком бросала взгляд на Зохрака. Ее и ргдсчало и одновременно тяготило чувство первой любви. Зохрак качался ей недосягаемым его любовь — невероятной. И вчерашнее смирение перед первыми велениями любви, примирение с лыслью, что Зохрак никогда не узнает о ее чувстве, что она безответно будет прислуживать ему на поле оитвы, — сегодня были вытеснены бурной, страстной и требовательной любовью. Астхик казалось, что она склонилась над рекой любви и беспечно играет с волной; и какой безобидной, нежной выглядела эта волна. Но вот эта волна подхватила ее и несет к стремнине, и Астхик принуждена бороться с разбушевавшейся стихией... Иногда же какая-то тайная надежда и неукротимая жажда жизни переполняли ее такой страстной радостью, что она задыхалась от счастья, чссго даже забывая, куда они сейчас едут и с какой целью.

Группа крестьян следовала позади. Среди них особым весом и уважением пользовались Погос, дед Оган и Хандут. Они ехали молча, с озабоченными лицами.

Анаит часто и почтительно оглядывалась на Хандут, уверенно правившую своим конем — девушку привлекало врожденное достоинство и чест юеть запечатленные на слегка грустном лице Хандут. Анаит впервые встрече ла подобную женщину.

Астхик, для которой поход был, скорее, каким-то радостным путешествием, с любопытством оглядывала одежду Хандут и следовавших за нею женщин, их непокрыше головы со спускавшимися до пояса косами, их вышитые куртки с разрезными рукавами, туго подпоясанные шерстяными поясами, нитки бус у них на шее. Женщины, как и сама она, были вооружены копьями и умело правили конями. Асгхик осматривала короткие кафтаны крестьян, их плащи, укрепленные на плечах длинными перехватами. Во время езды ветер развевал плащи, открывая шею и грудь. Почти все крестьяне были хорошо вооружены, снабжены кинжалами и мечами. Радостно было смотреть и на воинов, на их броню, на блестящие шяегы, мечи ч булавы. Внимание Астхик привлек молодой воин с тонким лицом: плотно сжав губы, он ехал мопча, точно принимал участие в каком-то торжественном обряде, и высоко держал свою обоюдоострую секиру, чтоб не ранить коня.

Воины были в веселом настроении: они месяцами жили в шатрах или проводили дни в утомительных учениях, а теперь радовались приближению настоящего дела. Молодежь переглядывалась и пересмеивалась. Серьезны и задумчивы были старшие, лучше понимавшие что такое война. Каждый отряд выступал под собственным знаменем: это были знамена нахараров Мамиконяна, Хорхоруни и Гнуни.

Но вот на южном склоне Гргура расплавленным свинцом сверкнуло подернутое рябью Бзнунийское море. Оно дышало неспокойно, точно гневалось на кого-то. Недружелюбно хмурились и Рштунийские горы.

Госпожа Дестрик опасливо поглядывала на Старшую госпожу, на ее застывшее лицо, развевавшиеся пряди волос, похожих на морскую пену. Она боялась, что престарелая женщина не выдержит трудностей гути, простудится и заболеет. Это опасение разделяли с нею все. Но, по-видимому, в Старшей госпоже таится запас сил и возможность огромного душевного напряжения. Она гнала своего скакуна, не проявляя никаких признаков усталости. Она страдала только от душевной тревоги.

На этот раз Атом был гораздо более озабочен, чем во время приезда в Тарон. Прежде всего, его беспокоил неоднородный состав отряда, а затем и прием, ожидавший его в Рштунике. Нет сомнений, что нахарар Артак Рштуни, еще и в Аштараке проявивший себя противником сопротивления Азкерту, уже заслал гонцов к начальнику своего отряда и организовал группу своих единомышленников. Атом, который и сам был независимым няхараром и прекрасно понимал, что всякий независимый нахарар вполне естественно будет сопротивляться попытке ущемить его права. Он сознавал также, что, собирая общегосударственное войско из отрядов отдельных нахараров в отсутствие самих хозяев, предпринял дело неслыханное. Но вместе с тем, когда же еще приходилось стране Армянской переживать такое бедствие, как ныне? А бедствие это надвигались, подобно потопу, и думать о том, что законно и что незаконно, уже не приходилось.

Атом окинул взглядом свое еще столь слабое войско и стал внимательно присматриваться к крестьянам и крестьянкам. И вдруг у него мелькнула мысль: «Хорошо, что они с нами! Они нам помогут! »

Он оглядел женщин из княжеских семей, Егишэ, служанок, И как будто впервые предстало перед ним все величие и значение роли, которую он на себя взял. Он вспомнил ночную проповедь Егишэ, обращение Старшей госпожи к предкам, тревогу людей земли — и понял, что нынешний поход является не простым, обычным воинским выступлением, а чем-то гораздо более значительным и важным. И Атом почувствовал прилив новых сил, нового воодушевления

Он подозвал к себе сепуха Давида. Хлестнув скакуна, тот подскакал и хмуро остановился перед Атомом.

— Возьми десяток всадников и пройди вперед, к замку нахарара Рштуни. Объясни, зачем мы прибыли. Объясни, что мы идем не с войной, — пусть не вздумают сопротивляться нам! Скажешь, что мы не войдем в замок, пока нас не пригласят.

Сепух Давид задумался. Все еще хмурясь, он, однако, не мог скрыть своего удивления перед проявленным к нему доверием.

— Это дело я могу поручить только тебе! — добавил Атом.

— Слушаю! — наконец очнувшись, с жаром отозвался Давид.

Книга первая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14
15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26
Книга вторая: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17
18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   Словарь

Дополнительная информация:

Источник: Дереник Демирчян - «Вардананк» (исторический роман). Перевод с армянского А. Тадеосян. Издательство «Советакав грох», Ереван, 1985г. Книга печатается по изданию 1956 года.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Хачатур Абовян Раны Армении (исторический роман)

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice